– Но вернемся к нашим…м-нэ… к нашей теме. Политическое устройство больших планет неудобно. Когда короли издают законы, противоречащие один другому, они уже не могут никого наказать, потому что преступник все равно подчиняется какому-нибудь закону.

– Так да не так! – возразил Бруно. – Ведь он точно так же не подчиняется какому-нибудь закону, и его можно наказывать!

– Ну, нет! – воскликнула Леди Мюриэл. Она как раз проходила мимо и услышала последние слова.

Подхватив на руки Бруно, она сказала:

– Здесь никто не будет наказан. Здесь разрешается делать все.

И обратилась ко мне:

– Вы отпустите их на минутку со мной?

– Видите, – обернулся ко мне Мин Херц. – Молодежь покидает нас. Нет, нам, старикам, лучше держаться друг друга.

Он вздохнул.

– И все же я когда-то был ребенком.

В это трудно было поверить.

– А вы любите детей? – спросил я.

– Ну, это не дети в точном смысле, – ответил он. – Когда-то давным-давно я преподавал молодым людям в моем старом добром университете.

– Простите, я не расслышал – в каком университете? – сделал я тонкий намек.

– В старом добром, – ответил старик. – Большего я не скажу. А мог бы! Но вас бы утомил этот рассказ.

– Нет, умоляю вас, продолжайте! – воскликнул я. 

Но старец не был расположен отвечать на вопросы. Он предпочел их задавать:

– Расскажите, пожалуйста, – я ведь не местный, – о вашей системе образования. Мы развивались методом проб и ошибок и пришли к выводу, что потерпели неудачу. Быть может, и вы станете развиваться тем же путем – но с большим рвением. И тоже потерпите неудачу – но еще более сокрушительную?

И странно было видеть, как он воодушевился и помолодел, и озарился каким-то внутренним сиянием.

Волшебная музыка

Наступившую тишину нарушил голос юной леди, которая стояла у нас за спиной и говорила кому-то из новых гостей с явной иронией:

– Не сомневаюсь, что скоро обозначатся новые пути в музыке.

Я оглянулся и с удивлением увидел Сильви, которую Леди Мюриэл вела к фортепиано.

– Попробуйте, моя дорогая! – говорила она. – Я уверена, что у вас получится.

Сильви оглянулась на меня. В ее глазах стояли слезы. Я улыбнулся ей ободряюще, но ребенка это еще больше взволновало.

Впрочем, Сильви взяла себя в руки, чтобы доставить Леди Мюриэл и ее друзьям удовольствие. Она села за инструмент и заиграла – сверх ожиданий, очень легко.

Шум в зале мгновенно стих, и в полной тишине мы сидели зачарованные музыкой, которой никто из нас никогда не слышал и уже не мог бы забыть. Минорная интродукция (впрочем, я слабо разбираюсь в этом) была похожа на сумерки, словно с каждым пассажем гасли свечи. Комнату как будто заволокло туманом.

Но вдруг в полумраке высветилась такая изящная и благородная мелодия, что мы все затаили дыхание, боясь пропустить хотя бы ноту. Вновь и вновь мелодия возвращалась к первоначальному минорному ключу и взмывала к ослепительным вершинам, рассеивая мрак. Под почти бесплотными перстами ребенка инструмент трепетал и пел: «Пробудись, любовь моя и уходи. Прошла зима, прошел дождь, расцвели цветы. Пришло время для певчих птиц». Мы как будто внимали звону капели и различали солнечные лучи, пробивающиеся сквозь облака.

Возбужденный французский граф через всю комнату прошел к девочке.

– Что вы играли, дитя мое? – воскликнул он. – Это из какой-то оперы?

Сильви изумленно посмотрела на него. Но ее пальцы продолжали порхать по клавишам. Не было и следа былой нерешительности, только упоение игрой.

– Как называется эта опера? – настойчиво повторил граф.

Сильви прервала игру:

– Я не знаю, что такое опера, – простодушно ответила она.

– Хорошо, как называется эта мелодия?

– Не знаю, – сказала Сильви и встала из-за инструмента.

– Но это невозможно! – граф повернулся ко мне, как будто я был композитором и уж точно должен был удовлетворить его любопытство. – Вы слышали, как она играет?

Вопрос был, по меньшей мере, странен.

– Как называется эта музыка?

Я пожал плечами. Это спасло меня от дальнейших расспросов.

Мне на помощь поспешила Леди Мюриэл. Она попросила графа спеть. Он развел руками:

– Увы, леди! Я охотно выполнил бы вашу просьбу, но это невозможно. Я изучил все ваши песни, но к моему голосу они не подходят. У вас нет романсов для баритона.

– А может, вы все-таки попробуете еще поискать? – предложила Леди Мюриэл.

– А давайте поищем все вместе! – предложил Бруно.

Сильви кивнула ему:

– И правда, может, мы все вместе вам что-нибудь подберем?

– А вы сможете? – усомнился Граф.

– А то! – воскликнул Бруно.

В подтверждение своих слов он схватил графа за руку и потащил его к пюпитру.

– Надежда еще есть! – молвила Леди Мюриэл.

Я повернулся к Мин Херцу, чтобы возобновить нашу беседу:

– Вы не находите…

Но тут подошла Сильви, чтобы увести Бруно.

– Идем, – прошептала она. – Мы уже почти нашли ее.

И еще тише:

– Медальон у меня, но я же не могла достать его при них.

Бруно отмахнулся.

– Этот господин сказал, что у леди какие-то особенные уши, – сообщил он не без удовольствия.

– Какие? – спросил я.

Но Бруно не спешил отвечать сразу:

– Сначала я спросил его, что он больше всего любит петь. Он сказал: «Это песня не для всяких леди».

– А для каких? – поинтересовался я.

– Ни для каких, – ответил Бруно. – Это вааще не для леди, с их ушами. Он как-то так сказал.

– Может, не для их ушей? – предположила Сильви. – Он не мог сказать про леди что-нибудь неприятное: он же француз.

– А что, французы не могут говорить по-нашему? – удивился Бруно.

Но Сильви все-таки удалось его увести.

– Славные детки, – констатировал старик. Он снял пенсне, аккуратно его протер и снова надел, с умилением глядя на ребят, которые ворошили ноты.

Но тут прозвучал укоряющий голос Сильви:

– Аккуратнее, Бруно! Это все-таки не стог сена!

– Однако нас надолго прервали! – сказал я. – Давайте продолжим.

– Охотно! – ответил старик. – Я заинтересовался… чем же? – он провел ладонью по лбу. – Чертова амнезия! Что я сказал? Ну, ладно… Вы мне что-то рассказывали? Если не ошибаюсь, о преобразовании образования? Кого из своих учителей вы любили больше: тех, кто говорил ясно, или тех, кто вас озадачивал?

– Наверное, вторых, – вынужден был признать я.

– Вот именно, – сказал Мин Херц. – С этого всё и начинается. Мы были на этой стадии развития лет 80 или даже 90 назад. У нас был тогда период реформ. Начали их с образования. Наш самый любимый учитель каждый год становился все непонятнее, и мы каждый год все больше им восхищались. И чем же это закончилось? Как сейчас помню. Наш идол читал нам Мораль. Мы никак не могли вникнуть в его предмет и всё отвечали по конспектам от аза до ижицы, и на экзаменах тоже. А экзаменаторы восторгались: «Какая бездонная глубина!».

– А какой прок выпускникам от такой глубины?

– И вы не понимаете? – удивился Мин Херц. – Они же сами становятся педагогами, читают Мораль своим ученикам – по конспектам, а те – по конспектам же – отвечают.

– И так до бесконечности или конец все-таки был?

– А как же! В один прекрасный день мы обнаружили, что никто – ну, совершенно никто – не разбирается в вопросах Морали! Они стали морально неразборчивыми. Пришлось отменить лекции, экзамены – в общем, всё. И тем, кто действительно хотел в чем-то разобраться, пришлось делать это самим. Но только через двадцать лет появились такие люди, которые были хоть сколько-нибудь морально грамотными!  Кстати, сколько лет учатся ваши студенты?

Я ответил: теперь три или четыре года.

– Совсем как мы! – восторженно завопил Мин Херц. – Мы им давали немного знаний, а как только они что-то усваивали, тут же отбирали. Мы осушали колодцы, прежде чем они наполнялись хотя бы на четверть. Мы хотели трясти яблоки, хотя даже завязи еще не появились! Наши цыплята еще не вылупились, а мы уже экзаменовали их по таблице умножения. К сожалению, мы слишком верили, что ранняя пташка съедает червя. Но если она проснется слишком рано, а червь еще будет спать глубоко под землей, то она же его не съест!