Я так и не понял, хорошо это или плохо.

– А теперь посмотрите сами, к чему это приводит на практике.

(Было очень хорошо видно, как ему не терпится об этом рассказать.)

– Если вы хотите достичь цели поскорее, что вы станете делать?

Я предположил:

– В такой перенаселенной стране, как эта, наверное, следует начать прямо с выпускного экзамена…

Мин Херц раздраженно всплеснул руками:

– О майн готт! Опять экзамен! Это ведь пережиток полувековой давности. О, эти экзамены, смертоносные, словно анчар! Сколько гениев на них зарезано! Сколько великих идей было зарублено! Сколько жизней уничтожено! Наука превратилась в подобие кулинарии, где человеческий мозг нашпиговывают всякими сведениями.

Фонтан красноречия внезапно приостановился: оратор усомнился, точно ли он употребил малознакомое слово.

– Да, нашпиговывают. Мы прошли все стадии этой тяжелой болезни. Или затяжной? Ну, ладно. В общем, вы угадали: все началось с экзамена. А еще учтите, что это был единый экзамен, и в него втискивали все предметы. Это было одно из главных педагогических условий. И в итоге будущий специалист не знал из своей профессии решительно ничего – кроме того, что требовалось для экзамена. Я не могу сказать, что все ученики были оболванены одинаково. Одни могли воспроизвести некую самую общую схему, подходящую для любого ответа, но не были в состоянии наполнить ее конкретным содержанием. Другие помнили только факты, но не могли их никак связать. Один ученик пошел дальше всех: он не помнил ни схем, ни фактов. Поэтому его сделали академиком педагогики. Он не знал и не умел ничего.

Я выразил восхищение столь остроумным решением проблемы.

Старик воскликнул:

– Именно остроумным! Уверяю вас, вы даже не представляете, насколько вы правы! Он открыл основное педагогическое условие: заряжать студентов знаниями. И мы попытались сделать это на практике, то есть вложить в испытуемого хоть какую-то искру знания. Мы посадили его в лейденскую банку и замкнули цепь. Искра была потрясающая! Банку разнесло вдребезги! Мы назвали этот феномен «Интеллектуальный взрыв». И больше не экспериментировали.

– А поумнее… простите, рациональнее ничего не придумали? – поинтересовался я.

– А как же! Потом придумали. Мы перешли на коммерческие отношения и стали платить ученикам, если они был в состоянии ответить хоть на какие-то вопросы. О, я помню, как приходил на лекции с кошельками. И если ребенок был достаточным умником, по окончании заведения оказывалась, что ему заплатили за учение больше, чем педагогам за преподавание. Ведь учителя платили ему из своего жалования. И тогда начался новый эксперимент.

– Как, еще один? – ужаснулся я.

– И, увы, не последний, – вздохнул старик. – Университеты и колледжи начали соревноваться за студентов, и студенты сдавали себя в аренду тому колледжу, который больше заплатит. Это называлось «Перетеканием мозгов». (Кошмар!) Все наши деньги уходили на переманивание студентов. И когда деньги кончились, открылся проект «Охота за головами». За студентами охотились на вокзалах и не улицах. Первый, кто дорывался до зазевавшегося молодого человека, получал право затащить его в свое заведение.

– Любопытно, – пробормотал я. – Вы не расскажете о подробностях этой охоты?

– Охотно! – обрадовался Мин Херц. – Я расскажу вам о последней охоте, перед тем, как мы вообще отказались от этого вида спорта (это же все-таки спорт). Я имел удовольствие видеть, как дичь была затравлена. Я выражаюсь фигурально. Я прямо как сейчас вижу эту сцену. Это было как будто вчера. Постойте-ка! Вчера или сейчас? Как правильно?

– Как вам угодно. Зависит от того, как давно это было.

– О, ужасно давно! – ответил Мин Херц. – Это произошло на вокзале. Там собралось человек восемь-девять ректоров. Начальник станции провел черту и велел ректорам не переступать ее. Подошел поезд, оттуда выскочил молодой человек и опрометью кинулся прочь. Начальник станции дал отмашку, крикнул: «Ату его!» – и охота началась! Это было незабываемое зрелище. Ректоры кинулись за ним, как сумасшедшие. За первым углом этот убегающий умник уронил греческий словарь, за вторым – латинский, за третьим – оксфордский, за четвертым – потерял свой зонтик. Но игра закончилась внезапно, когда шарообразный директор какого-то колледжа…

– Какого именно? – спросил я.

– Какого-то, – ответил Мин Херц. – Он прибежал… вернее, прибегнул к эффекту неожиданности и применил на практике свою теорию преувеличенного ускорения и прибежал первым. Он схватил жертву – прямо возле меня. Это была битва титанов. Юноша попал в безвыходное положение, и ему ничего не оставалось, как признать себя абитуриентом.

– Я только не понял, почему вы назвали этого директора шарообразным? – поинтересовался я.

– Из-за его шарообразной формы – охотно пояснил Мин Херц. (Я кивнул.) – Можно сказать: идеально шарообразной.

Я обалдел:

– Неужели идеально?!!

– Ну, не идеально! – с некоторой досадой воскликнул профессор. – Но сказать-то можно.

Я вынужден был согласиться.

– А в чем состоит его теория преувеличенного ускорения?

– Видите ли, он преувеличил свои возможности бежать с ускорением.

Я кивнул:

– Он ошибся в величине ускорения?

– Нет, в знаке, – сказал профессор.

Моему изумлению не было границ:

– В каком смысле?

– Он мог бежать только с замедлением, а думал, что с ускорением. И поэтому действительно бежал с ускорением.

– А в чем тогда эффект неожиданности? – спросил я.

– В том, что от него никто не ожидал такой прыти.

– А он сам?

– Ожидал, но не такой. Потому и смог ее бессознательно развить.

– Хорошо, – сказал я. – С эффектом мы разобрались. Но теория? Если он ее создал, значит, он применял ее сознательно? А вы говорите: бессознательно.

– Так это одно и то же.

– Получается, он ожидал, что добьется результата, которого не ожидал? Как разрешить это противоречие?

– Но ведь вы же знаете, что движение – это и есть результат противоречия.

– Гм… Ну, хорошо. И чем же окончилась охота?

– Представьте, ничем. Потому что другой директор добился того же эффекта – правда, с помощью своей теории. А практически они вцепились в молодого человека одновременно. Они устроили ученую дискуссию, чья теория лучше. Дискуссия попала в газеты, и общество переключилось на ее обсуждение. В общем, охота иссякла. Тогда ректоры стали разыгрывать студентов на аукционе. Это безумие достигло апогея, когда один из колледжей учредил стипендию 1000 фунтов в год. Мы вели себя, как дикари, если не хуже. Судите сами. Мой коллега привез из Африки запись старой легенды. У меня совершенно случайно оказалась в кармане копия. Вам перевести?

– О, разумеется! – воскликнул я, хотя желание у меня был одно – спать.

Обустройка

Мин Херц развернул манускрипт, однако, вопреки ожиданиям, не стал его читать, а запел бархатным баритоном:

– «Две тыщи фунтов в год – доход не мал!

Джеймс Тоттлз с удовольствием сказал. –

С такой солидной рентой, господа,

По-моему, жених я хоть куда!

Вторая половина мне нужна.

А впрочем, этот лозунг устарел.

Для радости дается нам жена:

Примерно это я сказать хотел»

Когда ж супруг вступил в права свои

Случилось прибавление семьи:

Едва лишь он успел супругу взять,

Примчалась теща к ним и говорит:

«Готовьтесь к переменам, милый зять.

Я обустрою ваш семейный быт».

«Я сам пока еще не инвалид», –

Вот всё, что Тоттлз сумел пролепетать.

Осесть не собираясь на земле,

Он, тем не менее, купил шале,

Потом еще поместье приобрел

И ложу в Ковент-Гардене завел.

Вот у него в столице особняк,

Свой выезд, штат лакеев, повара…