Очередное утро близилось.

— Опять потянули пустышку, — с досадой буркнул Калашников. — Опять ночку здесь коротать.

— Наше дело телячье. — Минахмедов сладко зевнул. — Не пойдет, его дело. Другой будет. Третий будет. Целая сотня будет. Я правильно говорю, Семен?

Семен поднял к нему удивленный взгляд и тоже зевнул.

— С чего ты такой разговорчивый стал? — Он с деланным недоверием посмотрел на солдата. — Ты часом не того?

— Какой того?

— Дрыхал, наверно, теперь проснулся и балабонишь, как пустая бочка.

— Зачем бочка? — обиделся Минахмедов и стал шарить в кармане, — видно, хотел найти курево.

Хлопцев клонило в сон. Тишина убаюкивала, было слышно монотонное журчание воды у подмытого берега, иногда на той стороне взлаивал пес.

— Поспать бы минуток шестьсот, — промолвил Калашников и тут же поправился: — Поначалу бы баньку, попариться, с пивком, чайку крепенького с огурчиком, чтоб прошибло потом. Папаша мой завсегда так парился.

— За потом дело не станет. Прозеваем связника — шибанут, ажно дух захватит. Перестал бы трепаться, парень. — Семен сказал это полусерьезно, полушутя. — Толкни его, — показал рукой на дремавшего Минахмедова. — Силен дрыхнуть!

Калашников, однако, тянул свое:

— Не, брат, устал я от всего: от войны, от границы, от таких ночек. Скорее бы кончилось. Я бы тогда не шестьсот минут, неделю бы дрых без просыпу.

Семен отмахнулся от разговора, толкнул Минахмедова.

— Кончай ночевать.

Минахмедов испуганно дернулся:

— Правая сторона пошел, да? — Он отвечал за охрану правого сектора. Где пошел?.. Когда пошел?.. Зачем одманишь, Семен?

Хлопцы даже не улыбнулись, самим спать хотелось до чертиков, надоело разговаривать шепотом, плести всякие были и небылицы, мечтать о послевоенной жизни в гражданке. Неугомонный Калашников замурлыкал популярную песенку о Ване, который понапрасну ходит и ножки бьет, Минахмедов позевывал, Пустельников разминал пальцами набрякшие веки.

— Собачий сын! — сказал Минахмедов.

— Кто? — уточнил Калашников.

Не было нужды пояснять, в чей адрес ругательство — о чем бы ни говорили, неизменно возвращались к распроклятому связнику, по милости которого маются трое суток в секрете, на сухом пайке, на сырой осенней земле, и, по-видимому, на этом не завершатся их бдения.

— Чтоб ему пусто было! — подал голос Калашников.

— Тихо. Тихо давай! Слышишь? — Минахмедов вытянул шею.

В реке всплеснулась вода, прокричал чибис. И стихло. Осенняя тишина вновь окутала землю. Серая полоска на горизонте светлела, начавший было редеть туман недвижно застыл, небо заволокло, ночь как бы стала еще темнее.

— Лихо тебе! — неизвестно в чей адрес ругнулся Семен.

Возможно, ему надоела бесконечно долгая ночь и бесцельное ожидание, должно быть, как и друзья по секрету, ждал наступления яркого дня, но отнюдь не для любования красотами здешней природы. В тревогах и постоянных боевых столкновениях Семен и его товарищи перестали замечать спокойную поступь ласковой осени в ярком соцветье разнообразнейших красок; они без волнения встречали мягкую синеву наступившего дня, оставались равнодушны к пламени кленовых листьев, золотому шелесту берез, рдеющим гроздьям рябины. Многоцветный мир для них сузился до предела, они глядели на него сквозь прорези на прицельных планках своих ППШ и видели один-единственный цвет черный.

С высокого берега, из-за валунов, надежно прикрытых кустами разросшейся ежевики, в ясную ночь просматривался значительный кусок левого фланга, контролировалась мощенная кирпичом дорога к разбитому фольварку, пересечение троп на подходе к броду через реку, пологий склон с торчащими, как надолбы, из травы пнями горелого леса — вероятные пути связника, перекрытые нехитрыми пэпэхашками.

Сейчас из-за тумана не было видно ни зги. Впрочем, теперь уже все трое почти потеряли надежду захватить в эту ночь человека от Ягоды — ночь иссякала, и даже Семен склонен был разделить мысль Калашникова, что опять потянули пустышку. Но еще не совсем рассвело, и как ни извелись они за трое утомительных суток, мысли всех и внимание, несколько притупленное тяжелой усталостью, еще были сосредоточены на броде через реку — изначальном пункте маршрута связника, на разветвлении троп, на дороге к фольварку, но только не на ППХ — Минахмедов с Калашниковым не верили в легкомысленную затею Пустельникова и Бицули.

— …А та «консерва» як загремит, так если б не Семен, они там шуму б наделали… И где тут сон, где что?!. Повскакивали, только ж Сеня их уложил, бо ж неизвестно, как оно дальше повернет… И надо же — туман сплошняком, будто молоко, проклятущий. Не он, так тут просто — валяй по следу, бо по росе видать… Залегли наши хлопцы, изготовились…

Слышно: топочет по лесу связник, хоть тихо идет, а слышно — хрустят под ногами валежины, всякие сучки, шуршит палый лист — то ближе, то дальше, будто плутает человек, круги пишет неподалеку от секрета. Потом стихли шаги, — видать, не новичок в своем деле, значит, притаился, выжидает, не обнаружат ли себя пограничники.

Пустельников со своими напарниками не подавал признаков жизни. Нервы у всех троих напряглись до крайней крайности, горячо стало каждому, ладони взмокли. Семен лежал, готовый к прыжку, нацелив автомат в ту сторону, откуда недавно были слышны шаги; Минахмедову велел держать под прицелом развилку троп, как раз там, где сработал ППХ, над которым ребята посмеивались. Выдержка, главное — выдержка, внушал самому себе Пустельников и почему-то не сомневался, что выиграет.

Калашников от нетерпения вздрагивал, и Семен слегка ему надавил на плечо, дескать, терпенье и еще раз терпенье, нам торопиться некуда.

За валунами, на спуске с бугра, чуть внятно зашелестели кустики вереска — будто зверь по ним пробежал. Потом все стихло и опять повторилось. Послышался приглушенный вздох, еще один.

И тут терпенье Калашникова иссякло.

— Ползет, слышишь! — прошептал в ярости.

И в ту же секунду, почти синхронно с возгласом, со склона бугра повторился вздох, но уже не приглушенный, а во всю силу легких, в воздухе что-то просвистело и шмякнулось между валунов.

— Граната! — не своим голосом вскричал Минахмедов и распластался на земле.

— Ложись! — приказал Семен опешившему от неожиданности Калашникову.

— …Только он был способный на такое геройство, бо те два хлопца, прямо скажем, растерялись, чего тут греха таить, не очень будешь храбрым, когда тебе под нос кинули гранату, а она, треклятая, возле тебя сычит похуже гадюки и в момент суродует так, что мама родная не узнаёт и кусков с тебя не соберут… Я ж забыл сказать, гранаты у них немецкие были, с длинными ручками. Одним словом, кинулся Семен на ту гранату, словчился и махнул ее в Буг…

Река отозвалась грохотом взрыва, вспышка огня осветила опадающий водяной столб…

Захар Константинович вышел в смежную комнату, возвратился оттуда с пачкой фотографий, еще сохранивших свет, резкость и глубину — свежих, время их пока не коснулось и следа не оставило. Семен — в фас и в профиль — в шапке-ушанке и в полушубке глядел с высоты пьедестала. У подножья, на насыпном холме, полукругом стояли солдаты, школьники, гражданские люди, и в числе их Андрей Слива и Захар Бицуля.

— А тогда чем кончилось? — нетерпеливо спросила жена, мельком посмотрев фотографии — она их до этого не видела. — Со связником как?

— Разве в этом дело?.. Тех связников мы, считай, каждый день… О дряни вспоминать неохота. Что ты, Нина, еще не наслушалась баек?

— Да какие байки! Было же… Сам рассказывал.

— Ну, не байки… Легендой можно назвать. Сейчас, тридцать лет спустя, вспоминать не хочется… Когда человеку задурят голову, он может стать хуже зверя, потому как зверь, он убивает для собственного пропитания, зверь, он не мучает жертву, не знущается. Слышала ты, чтоб в нашем крае муж прикончил жену с двумя детками за то, что… ну… ну… да ладно, не хочу про это… пропади оно пропадом!.. — В граненом стаканчике оставалась крохотка недопитой водки. Захар Константинович выпил, похрустел огурцом и вроде бы успокоился. — А тогда со связником — что?.. Не упустили, начальство приказало живым взять, через него нащупать подходы к Ягоде. Конечно, со мной совет не держали, говорю свое мнение. Куренной столько наворотил, столько безвинной крови пролил, что если б ее собрать в одно место, то можно в ней утопить самого Ягоду вместе с его упырями… Короче, тогда Семен приказ выполнил, а как потом с Ягодой сотворилось, чего из этого вышло, врать не буду, мне про то не докладывали. Наше дело солдатское — приказ получил, сполняй по-сурьезному. Семен так и поступал.