…Минуты две-три потеряли они на эту брошенную в них и взорванную в Буге немецкую гранату; не дожидаясь наступления тишины, все трое бросились вниз с холма, к тому месту, откуда Калашников услышал подозрительный шорох и определил, что это крадется пришедший из-за границы. Они быстро нашли его след, очертили место, откуда он бросил гранату, — несколько метров до ручья в низинке он отсюда прополз, оставляя широкую зеленую полосу в сизой от росы высокой траве, а дальше, огибая препятствия, побежал в рост кратчайшим путем к фольварку и тянул за собой узкую стежку.

Ребята понимали, что на мощеной шоссейке след потеряется. Просто так, за здорово живешь, попробуй потом сыскать в нависшем тумане следы человека. Две-три минуты — не срок, но вот как для них обернулись.

— …Словом, ребята рассредоточились… Местность все знали — свой же участок, — договорились сойтись на хуторах за железной дорогой.

…За фольварком они разошлись. Семен отправился прямо по картофельному полю к видневшемуся вдали хутору Семеряков. Домишко и стодола от времени покривились, скособоченные, держались на честном слове, как и сами старики Семеряки, к которым пограничники изредка заходили, в том числе и Семен. Он шел по картофельному полю, мало надеясь, что здесь отыщется потерянный, как и предполагали они — на шоссейке, след связника. Но это был наиболее вероятный путь, по-видимому, связник шел знакомой, не единожды хоженой дорогой, хотя, конечно, не знал, что по тылу, от железной дороги, расставлены другие наряды и за дальним леском, что вклинился языком между спиртзаводом и тремя хуторами, он может быть схвачен. Семен о нарядах знал при необходимости ему приказали с ними взаимодействовать.

Туман стал редеть, разгорался погожий день, на пожухлой ботве заиграла роса, в воздух поднялись стрекозы и во множестве носились над головой. Но Семену было не до красот. Какое-то время он видел шагавших слева и справа от себя Минахмедова и Калашникова. Парни притомились, да и сам он порядком устал, все трое давно перешли с бега на шаг. Семену почудилось, будто за спиной у него, по ту сторону насыпи, прошмыгнул кто-то. Разом слетела усталость. Он повернул обратно, перемахнул через насыпь, но ни за нею, ни поблизости никого не увидел и подумал, что после трех суток в секрете померещится и не такое — черта с рогами увидишь средь бела дня. Но все же он обшарил обочину насыпи и обнаружил лишь давние следы.

— …Следы следами, сморился — тоже да. Но покамест он ползал по той чертовой узкой колее, по нему вдарили из ручника или с автомата. Мы те выстрелы слышали, бо лежали в засаде аккурат за леском. Только обнаруживать себя нам нельзя было.

…Пули взвизгнули близко над ним, но он затруднился определить, откуда стреляли, показалось, что сзади, от хутора Семеряков, и если не именно с чердака или стодолы, то определенно с той стороны, потому что других мест, где мог укрыться стрелявший, поблизости не было. Дальше за хутором, метрах в четырехстах, темнели развалины кирпичного дома, но вряд ли с такого расстояния можно вести прицельный огонь.

Откуда бы ни стреляли, искушать судьбу он не стал — мигом скатился с бугра к краю поля, лег за смородиновым кустом, ожидая новой очереди по тому месту, которое скрытно покинул, и готовя ответную. Выстрелов не последовало. Был только слышен шмелиный гуд и грело солнце, поднявшееся из-за дальнего леса.

Семен выждал и сделал короткую перебежку к середине поля. И опять обошлось. Но оставалось чувство близкой опасности, словно кто-то невидимый притаился поблизости. Из бурьяна на меже, в котором укрылся Семен, он видел хату с торца, окошко, приникшее к стеклу чье-то лицо, но чье — не мог разобрать, его затеняла нависающая соломенная стреха. Потом он услышал, как звякнула клямка, ржаво проскрипели дверные петли и по двору зашаркали чьи-то ноги. Стоило раздаться шагам, как из открытых дверей стодолы с кудахтаньем и шумом, подняв облако пыли и роняя пух, грузно вылетели и неуклюже опустились на землю несколько куриц, и тотчас послышался старушечий голос:

— Тьфу на вас, проклятущие!

Семен раздвинул бурьян и увидел старуху Семерячку. По виду невозможно было понять, слышала ли она выстрелы. Из необъятных карманов фартука достала и бросила курам две пригоршни кукурузы, постояла, глядя, как быстро и жадно они расправляются с кормом, и пошла вдоль межи прямо на Семена, трудно переступая больными ногами в покоробленных рыжих опорках. Деться Семену было некуда, он лишь теснее прижался к земле в надежде, что Семерячка его не заметит, но та, словно что-то отыскивая, подслеповато смотрела себе под ноги; поравнявшись с ним, в самом деле нагнулась, кряхтя подняла лопату, ненароком оглянулась назад и по сторонам.

— Чего ты, хлопче, разлегся? — услышал Семен внятное старухино бормотанье. — Он на Мясоеды подался, най его шляк трафил. Поспешай, храни тебя Ису, догонишь.

Сказав это, Семерячка вонзила лопату под картофельный куст, вывернула наверх и побросала в фартук несколько розовых клубней. С тем и ушла той же шаркающей походкой, не оглядываясь по сторонам, словно чего-то боялась.

Семен выждал, пока снова звякнула клямка, и бросился напрямик по жнивью на Мясоедов хутор, поблескивавший оцинкованной крышей в стороне от дороги. До него было километра два с половиной. Гостеприимный дом директора спиртзавода Петра Брониславовича Мясоеда хорошо знали в районе. Один из немногих, в ночь за полночь, днем, если надо, Петр Брониславович брал в руки немецкий автомат и открыто отправлялся с пограничниками в любой поиск, не боясь анонимных угроз; он и сейчас, безусловно, в помощи не откажет.

Жнивье скоро кончилось. До хутора оставалось меньше половины пути. Изредка слышался лай собак, наверное, у бездействовавшего спиртзавода брехали сторожевики, выбракованные пограничниками и подаренные Мясоеду. Семен прислушался — вроде там. И вдруг подумал с испугом — связник!.. От этой мысли его бросило в жар. За спиртзаводом простирался лесной массив.

— …Если тот добежит до леса, тогда канитель на всю неделю. А народу сколько надо!.. Семен в момент сообразил, что к чему, наддал простяком через сонешник, через подсолнух, значит. И тут по нему опять врезали с автомата. Счастье, что очередь стороной прошла.

Семен мгновенно послал ответную, бесприцельно, на звуки выстрелов, и устремился вперед, потому что понимал, какой отличной мишенью служат потревоженные желтые шапки подсолнухов — более заметный ориентир не сыскать. На этот раз он точно определил: стреляли с недалекого расстояния, слева; возможно, из-за копен сена, которые он заметил, когда бежал по жнивью. Ему было недосуг разбираться; бросился вправо, чтобы поскорее выбраться из леса подсолнухов, вымахавших в полтора человеческих роста и ставших для него западней…

Сразу раздвинулся полумрак, в непосредственной близости к хутору открылся скошенный луг с несколькими копнами сена, тут же, на лугу, паслись гуси; едва Семен показался, они подняли крик, вынудив его спрятаться за первую же копну.

Теперь он мог оглядеться, перевести дыхание — копна его закрывала. Гуси еще продолжали орать, однако на хуторе не подавали признаков жизни. Семен подумал, что там, наверное, давно бодрствуют, потому что не слышать стрельбу не могли, по-видимому, боятся, заперлись на все засовы — не больно-то расхрабришься, живя на отшибе.

Очень хотелось пить, и саднило растревоженное бедро. В короткие несколько десятков секунд лежания под копной передумалось о многом, но все мысли концентрировались на связнике — не упустить бы, упредить, покамест не поздно. Невольно подчиняясь порыву, вскочил и без оглядки махнул через весь луг к незапертым воротам с единственной целью — призвать на помощь Петра Брониславовича, он, местный житель, знал в округе каждую тропку, вдвоем они справятся.

Бежал через луг, и какая-то смутная мысль ему не давала покоя; он даже оглянулся, но ничего и никого позади себя не увидел, кроме гусей и копен сена, придавленных крест-накрест березовыми колами. Но оттого, что за спиной не обнаружилось ничего, его не покинуло беспокойство, оставалось предчувствие близкой беды и нависшей опасности; если несколькими минутами раньше его просто мучила жажда, то теперь зашершавел язык, в горле стало першить и так сжало гортань, что стало трудно и больно дышать. Был момент, когда он подумал, что сейчас в изнеможении упадет, задохнувшись, не повидав Мясоеда и не дав знать о прорвавшемся связнике Ягоды. Ноги у него отяжелели, он еле их передвигал — будто чужие. Обиднее всего, что до хутора оставался пустяк, их разделяла какая-то сотня-другая шагов, кусок пыльной дороги за лугом надо преодолеть, а там хозяева заметят его, выбегут.