Меня вызвали в приемный покой. Мы пошли вместе с несколькими студентами. Там ждал отец — пожилой мужчина с мальчиком лет двух. Оказалось, что ему уже четыре года, но он был бледным и отставал в развитии из-за порока сердца. В направлении, подписанном рентгенологом поликлиники, говорилось: «Инородное тело в пищеводе (монета)». Мы взяли ребенка на просвечивание. Монета, как обычно, располагалась поперек пищевода в верхней его трети. Стараясь при студентах дать четкую, краткую, но достаточную информацию, я рассказал отцу положение дела.

— Монета застряла у вашего сына в пищеводе. Сейчас мы отведем его в перевязочную, дадим легкий наркоз, и если все пройдет благополучно, то ребенок останется в больнице на один-два дня. Мы должны проверить, какая у него будет реакция после наркоза и извлечения монеты. Вы поняли?

— Понять-то я понял. Да не с руки мне вся эта история, — с огорчением произнес отец. — Жена больна. Дома второй маленький… Эх, ты! — в сердцах добавил он и сильно хлопнул мальчика по спине. Тот издал непонятный звук, монета выскочила у него изо рта и со звоном покатилась по кафельному полу.

Когда отец с мальчиком ушел, поблагодарив нас и извинившись, что побеспокоил напрасно, ко мне обратилась одна из дежуривших студенток:

— Как вы думаете, не стоит ли во всех подобных случаях начинать лечение вот с такого «метода»? Моя мама, когда я поперхнусь, тоже всегда хлопает меня по спине.

Раза два или три после этого я пробовал хлопать ребят по спине, но монеты почему-то не выскакивали…

Злейший враг

Около кабинета меня ждала наша нянечка из операционной, тетя Шура. Она работала в больнице много лет. В стенгазете как-то была про нее статья: «Старейшая сотрудница», из которой следовало, что на ее веку сменилось три профессора, шесть главных врачей и не менее двадцати председателей профкома…

Обычно около восьми утра я просматриваю еще раз список детей, назначенных на операцию, и подумал, что тетя Шура пришла ко мне в связи с предстоящим операционным днем.

— Можно к вам по личному вопросу?

— Пожалуйста, садитесь.

Пока я снимал пальто, переодевался, менял туфли и разгружал папку со множеством бумаг, она рассказала мне следующее. Внучка вышла замуж и родила девочку. Я ее хорошо помнил. У ребенка — порок развития, неполное заращение верхней губы, или, как иногда называют это в народе, «заячья губа». Девочка была маленькой, недоношенной, и мы в свое время решили подождать, пока она достигнет возраста по крайней мере одного года. Губа станет сочной, и сшить удастся красиво и незаметно.

Так вот, молодые родители бесконечно ссорятся: по чьей вине это получилось. Дело доходит до развода. Обидно. Они подходят друг другу. Знакомы еще со школы. Хорошо зарабатывают. Я поинтересовался, не имеют ли они отношения к вредным производствам. Нет. Она — мастер-парикмахер. Он — слесарь-электрик. Правда, есть у них один грех: любят выпить.

— Оба? — удивился я. — Такие молодые? Как же они умудряются?

Тетя Шура вытерла глаза платком.

— То-то и оно, что оба. Не такие уж они и молодые. И до женитьбы себе позволяли. А теперь что ни вечер, то к ужину пол-литра. А в воскресенье так обязательно и в обед, и в ужин.

На мой обычный консультативный прием пришла эта молодая пара с хорошей толстенькой девочкой. На верхней губе отчетливо была видна зарубка, которая становилась заметнее, когда девочка смеялась. Для присутствовавших на приеме врачей-курсантов случай интереса не представлял, и они тихо переговаривались между собой. Я внимательно пригляделся к родителям. Действительно, они выпивают, и регулярно.

— Коллеги, — обратился я к врачам, — это наши старые знакомые. Они были у нас прошлой весной. Скоро будем оперировать их девочку. Но сейчас я хочу остановиться на проблеме, которая может возникнуть и в вашей работе. Дело в том, что родители огорчены пороком развития у своего ребенка. Оба в глубине души винят друг друга. Обычно в подобных случаях мы стремимся в популярной форме рассказать о некоторых генетических факторах. Или о чудесах природы, возникающих вследствие мутаций. Помните наших сросшихся девочек Аню и Таню? Однако сегодня я вынужден вернуться к вопросу, о котором мы не должны забывать.

Во Франции уже много столетий существует понятие «виноградные дети». Так называют в народе уродов или детей с пороками развития, родившихся где-то между маем и июлем. Зачаты они были во время сбора винограда и изготовления молодого вина, то есть в момент опьянения родителей. Недаром на Руси старинный обычай требовал: пусть во время свадьбы гости гуляют напропалую, но молодым — ни капли вина!

По мере того как я говорил, лица родственников тети Шуры менялись. На них можно было прочитать все, что они думали.

— К сожалению, — продолжал я, — точно указать причину возникновения порока развития в данном случае не представляется возможным. Хочется лишь дать родителям совет. Не очень огорчаться, ибо форма незаращения губы у их славной девочки настолько благоприятная, что операция даст, вероятнее всего, отличный результат. И мы надеемся, что следующий их ребенок будет совершенно здоровым…

В последнее время в нашей стране серьезно взялись за пьянство. Борьба с ним стала общегосударственным делом. Партия и правительство приняли специальные постановления. Но, как врач-педиатр и хирург, уверяю вас, что любой закон, любое постановление, любая административная мера не будут казаться слишком суровыми или жестокими, если они направлены против алкоголизма и алкоголиков. Появление детей с пороками развития — это беда. Но она — капля в море того несчастья, которое приносит «питие» обществу, семье, детям.

Худой ребенок

— К вам пришли с письмом. (Голос Тамары по селектору.)

— Попросите войти.

— Добрый день.

Входит худенькая девочка лет шести. С ней — мама и бабушка.

— Здравствуйте. Садитесь, пожалуйста. Рассказывайте, что случилось.

Пока мать начинает свой рассказ, распечатываю письмо. Обычный текст, который мне изрядно надоел: «Дорогой… Знаю твою занятость… Понимаю, что это не твой профиль… Прошу тебя в порядке исключения… Заранее благодарю…»

Слушая мать, рассматриваю девицу. Очень худая, бледная. Глаза большие. Спокойный взгляд. Она перебывала у многих врачей и понимает, что в данную минуту никакие волнения ей не угрожают: в кабинете с красными шторами и красными стульями нет особых медицинских примет. Разве что негатоскоп на стене, куда вставляют рентгеновские снимки. Здесь можно разговаривать или даже заседать, но процедуры в виде уколов или неприятных осмотров рта тут просто немыслимы. Девочка оглядывается и замечает на шкафу скелет маленького ребенка. Она смотрит на меня и, воспользовавшись паузой в рассказе матери, одними губами спрашивает:

— Это чей?

— Мой, когда я был маленький, — отвечаю ей. Она понимает, что я шучу, но не совсем уверена в этом и на всякий случай улыбается.

Из четкого рассказа матери вырисовывается довольно банальная картина. Девочка плохо ест. Ничего ей не помогает. Они были у многих врачей. Точный диагноз отсутствует. Вот их советы. Вот рецепты лекарств. Что делать?

Как бывает в таких случаях, все в полном порядке. Кровь, моча, рентген. Ого… Даже заключение гематологического отделения. Справки из института педиатрии. Еще какой-то институт. Сколько же учреждений они исходили! У скольких специалистов консультировались!

— С кем постоянно девочка? С вами или с бабушкой?

— Я работаю. Практически все время Ирочка с мамой нашего папы, с Верой Григорьевной.

Бабушка выглядела настолько тихой и спокойной, что в ней запросто мог скрываться самый страшный тиран и мучитель.

— Вера Григорьевна, расскажите подробно, как и чем вы кормите Ирочку и как она себя при этом ведет. А ты, Ира, внимательно слушай и, если бабушка что-нибудь забудет, добавь.

Вера Григорьевна, разгадав мой нехитрый маневр, посмотрела на меня с неодобрением. Однако рассказ ее был настолько ясен и недвусмыслен, не вызвав со стороны Иры никаких возражений, что основное мое предположение отпало. Обычно бедного ребенка насильственно напичкивают. При этом некоторое снижение аппетита, наблюдающееся у определенной группы здоровых детей, доводится до глубокого отвращения к еде.