Но тут Гуидо задаёт ей простой:

— Куда ты хочешь поехать?

Ники садится на мотоцикл за ним.

— Куда угодно. Я хочу потеряться в ветре...

Он растерялся от этих слов. Затем их взгляды пересекаются, и хватает всего мгновения. В этих глазах он видит женщину, девочку, тоскующую по свободе и бунту, такую хрупкую и сильную авантюристку. Страсть и жизнь в этом пристальном взгляде почти пугают его. А потом обычная Ники нежно улыбается ему.

— Поехали? — спрашивает она.

И в одну секунду они теряются в ветре, как она и хотела. Мотоцикл быстро едет по берегу Тибра, без проблем проползает между машинами в пробке и переполненными автобусами, которые медленно перевозят пассажиров, все светофоры встречают их зелёным, они так свободны, как и их мысли. Ники обнимает Гуидо, который всё прибавляет и прибавляет скорость, она опирается о его спину и сидит неподвижно, наблюдая за всем, что пробегает перед её глазами: этот странный городской квадрат, отражения огней, закрывающиеся бары и прохожие на автобусных остановках. Затем она что-то вспоминает и приподнимается на сиденье. Роется в сумке, находит его и смотрит. Ни одного звонка. Она выключает телефон. М-да. Словно обрывает эту последнюю ниточку паутины, словно разрывает натянутую резинку. Наконец-то свободная, она снова опирается о спину Гуидо, ещё крепче обнимает его и позволяет увезти себя этому мотоциклу, который, всё время ускоряясь, оставляет за своей спиной всё на свете.

113

Чуть позже. Проспект Иппократе, 43. «Сахара».

— Смотри, это делается вот так... — Гуидо засовывает только что вымытые руки в тарелку, а затем подносит их ко рту. — Африканцы едят так. Это и есть настоящая свобода... Есть руками! — он берёт рис кончиками пальцев и закусывает его отличным красным мясом, приправленным перцем и специями, и красной фасолью. Он улыбается и отбирает у неё обычную человеческую ложку. — Попробуй! Сделай, как я!

Ники не заставляет себя умолять и, поборов первую глупую буржуазную стыдливость, она опускает пальцы в блюдо и начинает собирать тёплый рис, затем обмакивает его в соус, стоящий рядом, и подносит ко рту. Гораздо вкуснее, чем она представляла. Может быть, это и есть вкус свободы, этого нового сумасбродства, крах старых устоев и традиций. Она облизывает пальцы, съедает последнее зёрнышко риса, оставшееся между ними, а затем улыбается, как маленькая наивная девочка, удивлённая тем, что её поймали на голодном, чувственном и диком действии. Она краснеет, опускает взгляд и, когда снова поднимает его, видит, что он с любопытством рассматривает её, внимательный к каждому шагу этой новой Ники, которая ничем не напоминает старую, теперь она кажется старше, свободней, веселей и красивее.

— Вкусно! На самом деле...

Ники наливает себе немного пива, а потом наполняет и стакан Гуидо. Они пьют и смеются, она не перестаёт есть. Затем Гуидо готовит ей Ынджеру[12]. Кладёт ей сверху зигини и бербере[13]. Ники пробует.

— На помощь! Как же остро!

— Как же ты всё-таки любишь преувеличения! — Гуидо тоже решает попробовать. — Ай! Ты права! Просто огонь!

Выпив огромное количество воды и посидев с высунутым языком, они пробуют цыплёнка saka-saka – это цыплёнок с арахисом, и напоследок кусочек донго-донго.

— М-м-м… как вкусно... — Ники очарована. — Нежно... И даже не остро!

Они долго сидят в ресторане. Сахмед, повар, иногда выходит и рассказывает им о блюдах, о разных вкусах, откуда прибыл каждый продукт и с чем его едят.

— Вы не можете не попробовать это. Это наше самое знаменитое блюдо!

В конце они едят жареные бананы со сладким картофелем и немного варёного маниока, всё это под сливками французского происхождения, как и Камилль, женщина, с которой Сахмед познакомился в путешествии и которая сейчас улыбается им из кухонного окошка. После хорошего бокала Шабли и маленького пирожного из пальмового масла их путешествие по Эфиопии, Сомали и Эритрее заканчивается, и затем они снова оказываются под огнями римских улиц. Корсо Триесте, виа Номентана, проспект 21 Апреля, затем – 24 Мая, и так до самых Фори Империали, потом всё время прямо до Кампидольо и театра Марчелло, а потом к виа Локри.

— Т-с-с...

— В чём дело?

— Не шуми... — Гуидо медленно открывает чугунные ворота.

Ники сжимает его руку.

— Мне страшно...

Гуидо улыбается.

— Ничего не случится, просто я хочу, чтобы ты это увидела, чтобы ни случилось...

Они входит и идут, скрытые высокой травой, между пышнами растениями, толстыми стволами и холодными каменными плитами.

— Гуидо, мы же на кладбище!

— Да, но не на католическом, — он берёт её за руку, и они молча шагают в ночной темноте по древним дорожкам среди выцветших фотографий, надписей на английском и серьёзных эпитафий. — Вот он... — она в изумлении останавливается, а Гуидо готов кричать от восторга, показывая это ей. — Когда я учился в институте и ссорился с отцом, то садился на мотоцикл и приезжал сюда, с книгой и даже с пивом... я лежал под солнцем... на могиле Китса.

Ники внимательней рассматривает надгробье.

— Видишь, что там написано? «Здесь лежит человек, чьё имя написано на воде». Представляешь... — с улыбкой объясняет ей Гуидо. — Его всегда пытались затравить враги. Но посмотри, что ему ответили... — он немного перемещается, останавливается у какой-то мраморной плиты и читает: — «Китс! Если твоё дорогое имя написано на воде, то каждая капля её – с лица тех, кто плачет по тебе...» Красиво, правда? Кто-то хотел, чтобы он чувствовал себя любимым. Наверное, какой-то незнакомец... кто знает... Самое странное – то, что иногда мы не замечаем, как сильно нас любят окружающие, и, возможно, автор этих слов никогда ему ничего не говорил, возможно, они случайно познакомились или просто встретились, может, они даже никогда не здоровались...

Они гуляют среди кладбищенских кипарисов, по этому свежему зелёному лугу, оставляя за спиной пирамиду Цестия в египетском стиле, которая разрезает своей белизной римские стены позади. В тени быстро бегают коты между плитами с надписями на всех языках мира. Ники и Гуидо проходят перед могилой Шелли, английского поэта, чей корабль затонул в море у итальянских берегов, и чьё тело, вынесенное на берег волнами, появилось на пляже близ Вьяреджио. Здесь также лежит писатель Карио Эмилио Гадда и Уильям Стори, похороненный под скульптурой L'angelo del dolore, которую завершил незадолго до своей смерти.

— Это волшебное место... Протестанты, иудеи и православные, самоубийцы и актёры не могли быть похоронены на священной земле, так что они лежат за ограждением. И в ночи. Говорят, первый человек, похороненный здесь, это студент Оксфорда, а было это в 1738. В городе умерло множество людей, которые не были католиками. Я читал, что это место занесено в список Всемирного фонда памятников как одно из ста мест под угрозой разрушения. В настоящее время оно находится под покровительством комитета иностранных послов доброй воли, проживающих в Риме. Но денег не хватает, и, наверное, придётся его закрыть... Абсурд, правда? Посмотри, какая красивая статуя…

— Да, красивая.

— Представь, Ники, она была на обложке диска одной финской металл-группы, Nightwish...

— Чёрт возьми, как же это странно! Кому вообще пришла в голову такая идея, интересно. И вообще, откуда ты знаешь всё это?..

Гуидо улыбается.

— Нас иногда покоряют некоторые вещи, возбуждают наше любопытство, и самое лучшее, на мой взгляд, когда такое происходит без скрытого смысла…

Ники очень удивляет эта фраза, спокойствие, с которым Гуидо её произнёс, без акцентов, не придавая особого значения, естественно, как раз без скрытого смысла. И она впервые смотрит на него другими глазами. Он идёт впереди неё, но это не мешает ей видеть его улыбку, его профиль, освещённый луной, его непослушные кудри и полные губы.

— А ещё здесь похоронен знаменитый актёр Ренато Сальватори, который сыграл главную роль в «Бедных, но красивых», отличный фильм. И он тоже был шикарным актёром. В одной сцене они купались в Тибре... Представь себе, каким он был чистым тогда, и что с ним стало теперь.