С другой стороны они испытывают бесконечное любопытство, как будто человеческие дела – это всегда что-то удивительное и неожиданное, во всех проснулось желание копаться, искать, открывать ящики, читать письма, узнавать новости, удивительную правду или драматичные открытия. Все голодны до чужой жизни. А что вы хотите знать? Что, кроме того, что любовь прошла? Она прошла и всё. Любовь прошла? Эта фраза – душераздирающий крик. Услышав её в голове, сердце корчится и тянется, как резинка нелепых возможностей, натянутая, как тетива жестокого лука, готовая отпустить болезненную стрелу, она всё натягивается и натягивается до предела, она готова порваться, как струны расстроенного инструмента, как последнее дыхание старого рокера на его последнем выступлении на бис, последний вскрик старого лебедя. Вот так чувствует себя Алессандро, стоя на коленях, измученный, побеждённый и покалеченный перед красотой и величием его любви к Ники. Только сейчас он понимает, как сильно любил её, только теперь раскаивается в том, что заставил её страдать, отдалился, хоть всего на несколько мгновений, вспоминает эту улыбку на её прекрасном лице. Ему хотелось бы наказать себя за каждую её слезу, ему хочется раскрыться, клонировать себя, создать нового Алекса, невиновного, которому он мог бы дать хлыст и умолять избить себя, чувствовать своей спиной короткие удары, которые окрасят его спину в этот восхитительный красный, такой же, как губы Ники, как можно больше ударов, новых, резких, свирепых и глубоких, которые режут его кожу, таких же идеальных, как она... Как же он скучает по этой улыбке. Ему хотелось бы почувствовать всё это и даже больше. Даже самая худшая физическая боль не сможет сравниться с тем, что сейчас чувствует его сердце. Нелепость этого вакуума, тотальное отсутствие всего, это как дышать в мире без воздуха, как пить из пустого стакана, как прыгать в бассейн без воды, тишина морских глубин, отсутствие любого звука, слова, цвета, радости, счастья, хрупких чувств, будто мир раскололся на две части, вот бы встретить вдруг где-то эту украденную улыбку. Такая горестная пустота внутри Алессандро. Кто лишил меня эмоций, чувств и счастья? Вор, проклятый похититель любви, ты забрал её у меня и спрятал, засунул её в бутылку и выбросил её в самые холодные глубины земли, которая сегодня зовёт меня. Я проживаю день за днём, не замечая солнечного тепла, всё мне наскучило, это болезненная пытка, мне суждено страдать вечно, как осуждённому в кандалах, который даже не видел суда, судей или тех, кто мог бы что-то сказать, объяснить, в чём он виноват, что бы там ни произошло. Нет. Он навсегда останется в своей комнате, наедине со своими мыслями и воспоминаниями, пытясь представить того, кто закрыл его здесь, и в чём его вина... В случае, если она вообще есть. Как в том фильме, жестоком, драматичном и душераздирающем в своём абсурде. «Олд бой», корейский фильм. Невероятная история, которая глубоко его зацепила, самая тёмная. Как будто гигантский осьминог возник из бездны, охватил своими огромными щупальцами корабль бедного спящего изгоя и унёс его с собой вниз, в морскую темноту, а тот даже ничего не понял, просто взял и исчез, как по волшебству. Когда ты испытываешь такие страдания, то перестаёшь верить в существование какого-то бога, в то, что на самом деле есть кто-то среди звёзд, кто сочувствует твоему отчаянию. Ты вдруг вспоминаешь о счастье любви, о том, что ты смог просто прикоснуться к красоте этого рая, и теперь это помогает тебе понять весь ужас того ада, который ты сейчас переживаешь. Алессандро смотрит телевизор. Экстраординарный ведущий, который захватил всеобщее внимание, потеет и задыхается по сценарию, падает на землю, прыгает, пытается подойти к оркестру, затем вдруг останавливается и о чём-то говорит. Но у Алессандро выключен звук. Так что он не слышит ни слова, он может только видеть его губы и читать по глазам. Он кажется уставшим, взгляд – грустный и отражающий страдания. В этот момент Алессандро понимает, что ни слова, ни деньги, ни власть не способны вернуть этот свет, это маленькое и в то же время всеобъемлющее пламя, которое зовётся счастьем. И не существует ни магазина, ни документа, ни рекомендательного письма, которые могли бы вернуть его тебе. Значит, тем ничего определённого. И на другой стороне радуги нет никакого горшочка с золотом. После «The End» в романтических фильмах, после этого прекрасного фильма о любви, после этого страстного поцелуя и перед тем, как всё исчезнет с чудесной музыкой, ничего не остаётся. Ни-че-го. Может быть, даже актёры, сыгравшие роли, ненавидят друг друга! После «Стоп!» режиссёра все перестают разговаривать, закрываются в своих гримёрках и зовут кого-то, чтобы вылить на другого кучу грязи: «Знаешь, что он сделал? Пытался лапать меня, просто свинья, на экране-то он кажется классным парнем, но на самом деле он мерзкий». Или это делает он: «Ты даже не представляешь, как ужасно она целуется! К тому же, изо рта у неё воняет, а тело дряблое. Они должны заплатить мне по двойному тарифу за то, что я сыграл эту сцену с ней».

Алессандро в одиночестве переживает свою боль, как пьяный, хотя и не выпил ни капли. Он пытается придать смысл своей жизни, но в некоторых случаях Васко прав, когда говорит, что, когда страдаешь, тебе не хватает целой жизни. Без любви в ней нет смысла. Без тебя, Ники. И снова эти слова. «В кармане столько нерастраченных дней. Почему же без тебя сейчас я чувствую себя, как пустой сосуд, как выброшенный мусор?» Он ставит песни Баттисти по кругу, ведь только он и Моголь знают, что на самом деле имеет в виду Алессандро, как будто только эти двое знакомы с этой нескончаемой болью, когда теряешь любовь. Он сопротивляется и страдает молча, и живёт так, словно он бык, закованный в цепи, на него давит груз страданий этой жизни, день за днём, на работе, в офисе, смеясь и шутя со всеми, словно ничего не случилось, в толпе людей, на улице, в магазинах, в супермаркете и даже среди друзей, ночью, в этой тишине, единственной, кто с ним рядом. Но он всё равно сопротивляется. Недели идут, а он сопротивляется. Хоть это и кажется ему невозможным. И каждая ночь кажется ему болезненней предыдущей, как будто увеличиваются пространство и время, которые разделяют его от всего, что у него было до этого непредвиденного сбоя, возможно, безвозвратно. Всё кончено? Всё кончено на самом деле? Нет. Не может быть. Жизнь в такой неопределённости ещё больнее. Впечатление, что Алессандро хочет жизнь в сомнениях, не знать, что с ними будет, ему подходит сейчас та фраза, которую они весело говорили друг другу в шутку: «Поживём – увидим». А что теперь? Что теперь нас ждёт? Наверняка, только небытие его тишины. Холодной, циничной, вероломной, злой и счастливой. Это ужасно. Остаётся только эта песня. Orgoglio e dignitá. Гордость и достоинство. До бесконечности. Сопротивляться. «Вдали от телефона, а иначе... знаешь сам».

124

Парк Вилла Памфили освещён ярким солнцем. Множество людей наслаждается прекрасной прогулкой после воскресного обеда. Энрико пихает машинку, а Ингрид смеётся, показывая на малышей, бегающих на некотором расстоянии.

— Что ты делаешь? — спрашивает он, поворачиваясь.

Анна остановилась, чтобы посмотреть на огромный дуб. Она внимательно его рассматривает.

— Видел, какое красивое дерево? Очень здоровое. Оно мне нравится.

— Ты эколог, да?

— Да, деревья очень важны... Ты знаешь, что они поглощают углерод?

— Я знаю, что летом можно спрятаться в их тени... Что случилось, Ингрид? Осторожней, не перепачкайся, — девочка пытается достать погремушку, упавшую на землю.

Анна подбегает к ним и, оказавшись рядом, нагибается и поднимает её. Протягивает погремушку смеющейся Ингрид. Анна поднимается, и они возвращаются к прогулке, теперь шагая бок о бок.

— С чем связана такая страсть к природе?

— Я обязана этим отцу... он многому меня научил и заставил понять важность любви, понимания и защиты окражющей среды. Мы устраивали долгие прогулки по полям и холмам, ездили по пляжу на велосипедах, в общем, никогда не ездили на машине. Мне всегда было очень весело. Он всё мне объяснял, рассказывал о названиях животных, о мотивах их поведения, почему на деревьях растут листья различной формы, и о много другом... Мой отец был замечательным. Он переехал в Рим в двадцать лет, чтобы работать графическим дизайнером, а потом пошёл дальше.