Начальник штаба СВАГ генерал-лейтенант М. И. Дратвин вручил пропуска на меня, шофера прокуратуры старшего сержанта А. Н. Арбузова и на автомашину и сообщил, что с нами поедет корреспондент международного отдела ТАСС Владимир Николаевич Будахин. Этому я был несказанно рад: рядом будет бывалый человек.

Когда я о поездке доложил А. В. Горбатову, он обрадовался:

— Завидую, не всякому выпадает такое — посмотреть всю послевоенную Германию, да еще побывать на Нюрнбергском [180] суде. Вернетесь, соберем офицеров, расскажете обо всем...

28 марта мы пересекли демаркационную линию и подъехали к контрольно-пропускному пункту американских войск. Метрах в двадцати от дороги, прикрытый деревьями, приютился небольшой домик. На стене нарисована огромная, белого цвета, звезда. На крыше — национальный американский флаг. Уткнувшись в стену домика, стояли три «виллиса» и красный с желтыми полосами автомобиль с надписью на бортах «MP»{27}. Дорогу перекрывал выкрашенный в три цвета шлагбаум. Мы остановились. Никто к нам не подошел. Попросили водителя подать сигнал. Никакой реакции. Посоветовавшись с Будахиным, я направился к будке. Постучал в дверь. Тихо. Осторожно открыл дверь: там, уткнувшись в подушки с пестрыми наволочками, спали двое американских солдат. На столе лежали четыре автомата и ракетница. Я громко кашлянул — спящие не пошевелились. «Вероятно, выпили», — подумал я и, опасаясь, что, увидев меня, одетого в советскую военную форму, со сна могут не разобраться и наделают черт знает чего, осторожно закрыл дверь. В это время из красно-желтого автомобиля вышел здоровенный заспанный детина в белой каске с теми же буквами «MP» и, широко улыбаясь, направился ко мне. Протянув руку и коверкая русские слова, он воскликнул:

— О, первый раз вижу русского офицера!.. Готов вам услужить.

Он подошел к нашей машине и поздоровался с Будахиным и Арбузовым.

Мы предъявили документы и пояснили, куда следуем. Он посмотрел на сопроводительное письмо, написанное на английской языке, в котором предлагалось оказывать нам «всяческое содействие». Прочел вслух подписи представителей американской администрации и расплылся в улыбке:

— Счастливого пути!

Итак, мы в Западной Германии, в американской зоне оккупации. Чудесные, широкие, зеркально ровные дороги, уже зеленеющие аккуратные поля, сады, уютные поселки, подступающие вплотную к городам... Почти полное отсутствие следов войны — нетронутые фабрики, заводы, [181] магазины, дома... На улицах — потоки легковых автомашин, толпы хорошо одетых женщин, мужчин, детей. Среди них немало в немецкой военной форме, только без погон, знаков различия и орденов.

С невольной болью я сравнивал все это с почти начисто выжженными селами и городами Белоруссии, Украины, Молдавии, которые видел. Что-то коварное и вопиюще несправедливое крылось во всем представшем перед нами благополучии и покое, словно чей-то злой разум долго и упорно трудился, чтобы создать такие контрасты. И снова, как и в дни войны, вставали мучительные вопросы: почему так? почему виноватый вроде бы ничем не пострадал, не несет никакого бремени войны?

Мои горькие размышления прервал В. Н. Будахин:

— Странная все же штука — политика! Четыре года немцы мучили нас, разоряли, жгли наши дома, истребляли нас и наши семьи, а мы все делаем для того, чтобы не обидеть их, печемся, как бы помочь им, как возродить Германию.

— Не просто Германию, а демократическую Германию, — поправил я.

— Да, я понимаю, — согласился Будахин, — но понимаю разумом, а вот сердцем никак... Все эти нетронутые города, разодетые немцы, шикарные дороги...

В разговор вмешался, водитель Л, Н. Арбузов:

— А вы, товарищ корреспондент, напишите об этом, а то пройдут годы, и они все забудут, скажут, нет, ничего не было: ни Освенцима, ни Заксенхаузена, ни разоренных наших городов и замученных людей... Да еще станут нас винить...

Мы решили заехать во Франкфурт-на-Майне, переночевать там, осмотреть город, а потом посетить старинный студенческий городок, не раз воспетый немецкими писателями, — Гейдельберг.

В справочнике прочли, что Франкфурт-на-Майне — крупный промышленный центр южной Германии — славится торговыми фирмами, музеями, комфортабельными гостиницами, красивыми мостами через Майн и барами. Из справки, подготовленной отделом информации СВАГ, узнали, что здесь размещался до последних дней Главный штаб американских оккупационных войск в Германии и главнокомандующий вооруженными силами США в Европе. Из этого мы заключили, что город мало разрушен, и нам удастся хорошо разместиться. Но уже приближение [182] к его стенам убедило нас в обратном. Перед нами лежали в развалинах целые кварталы. Над темными водами Майна высились груды исковерканных мостов. Пришлось бесконечно долго кружить по улицам города, чтобы пересечь реку, выехать в центр и разыскать военную комендатуру. Сначала мы попали в бургомистрат. Было уже нерабочее время, но на месте оказалось несколько немецких служащих. Узнав, кто мы, они немедленно вызвали с квартиры бургомистра.

— Живет он близко... минут через пять будет здесь, — сообщил служащий.

До этого никто из нас не встречался с бургомистрами городов оккупированной союзниками зоны. Доходили слухи — позже мы убедились в их справедливости, — что союзники оставляли гитлеровских бургомистров на их постах. Естественно, мы ожидали увидеть угрюмого, неприветливого, враждебно относящегося к нам, советским людям, нациста.

— Прибыл, — доложил тот же немец, который звонил по телефону.

Мы услышали шум машины, и через минуту перед нами предстал средних лет, среднего роста, коротко подстриженный, хорошо одетый, приветливо улыбающийся мужчина. Он бойко отрекомендовался:

— Доктор Отто Блаум, бургомистр Франкфурта-на-Майне.

Мы извинились за доставленное ему беспокойство и попросили ответить на несколько вопросов.

— Охотно. Что вас интересует?

— Нас интересует,—ответил Будахин, — положение в городе, как идет восстановление разрушенных домов, предприятий, чем занято население города, в частности рабочие заводов и фабрик.

Отвечал Отто Блаум медленно, спокойно, обдумывая каждую фразу. Он жаловался на большие разрушения во Франкфурте, произведенные бомбардировками; что еще не освоился со своими обязанностями, а от нацистов ему досталось плохое наследство: не работают заводы и фабрики, уйма безработных, подвалы разрушенных домов забиты безнадзорными детьми, город вырабатывает только 5—6% от довоенной продукции, из пятисот тысяч жителей осталось не больше трехсот — трехсот пятидесяти тысяч, и тем не менее десятки тысяч — бесквартирные... [183]

Видя, что уже темнеет, бургомистр включил огромную хрустальную люстру и спросил:

— Вы будете следовать дальше или остановитесь в нашем городе?

Узнав, что мы намеревались заночевать, он дал указание подготовить гостиницу.

Рано утром разбудил Будахин:

— Давайте попробуем заехать в лагерь эсэсовцев в Дармштадт.

— Без разрешения американской комендатуры?

— А зачем нам разрешение? У нас пропуск по всем зонам...

Я вспомнил предостережение генерала армии В. Д. Соколовского, чтобы без разрешения администрации США и Англии не предпринимать никаких поездок, и предложил:

— Давайте попросим, чтобы нас сопроводили работники американской комендатуры.

— Попытка не пытка, попробуем, — ответил В. Н. Будахин.

В комендатуре нам сказали, что это лагерь особый, в нем содержатся только эсэсовцы, для них введен строгий режим и допуск в лагерь может дать только комендант полковник Филипс, но он вернется из Берлина через три дня. Попросили дежурного связаться с Филипсом по телефону. Через полчаса он сообщил:

— Филипса я не нашел. Желая вам помочь, я хотел обратиться к другим генералам и офицерам, уполномоченным давать подобные разрешения, но, к сожалению, никого из них нет...

— Но, может быть, решите этот вопрос вы?

— Нет, это исключено.

Выйдя из комендатуры, В. Н. Будахин сказал:

— И все же поедем, может, удастся посмотреть, как наши союзники содержат военных преступников.

До Дармштадта доехали быстро. Навстречу молчаливо шли немцы. Одни катили загруженные тележки, другие — детские коляски, но вместо детей в них лежали мешки и узлы, третьи несли тяжелые сумки. Увидев нас, они поспешно уступали нам дорогу, а потом подолгу смотрели вслед, может впервые в своей жизни видя советских офицеров.

Вот и лагерь. Он обнесен высоким забором из колючей проволоки. Множество построек и палаток заняли довольно большую территорию. Вдоль забора с автоматами [184] на груди прохаживались американские солдаты. Двое из них, громко смеясь и весело болтая, подошли к крохотной будке, что-то крикнули стоявшему там часовому и снова направились вдоль ограды. Из-за проволоки их окликнули заключенные, одетые в белые рубашки, заправленные в военные брюки. Солдаты подошли к изгороди, взяли что-то из протянутых к ним рук, громко крикнули «О'кей!» и, пряча в карманы взятое, пошли дальше. Позже мы узнали, что между заключенными и охраной во многих лагерях военнопленных американской и английской зон оккупации шла бойкая торговля. Солдаты приносили сигареты, водку, продукты, получая взамен часы, кольца, деньги.

Мы подъехали к воротам. Навстречу вышло несколько небрежно одетых американских солдат. Сюда же, по-видимому увидев немецкий автомобиль (мы ехали в машине «оппель-адмирал»), бросились военнопленные. За проволокой показалась несущаяся к воротам автомашина. Из нее выскочил американский лейтенант. Посмотрев наши документы, лейтенант позвонил по телефону и долго и настойчиво кого-то убеждал. Из всех его слов мы поняли только много раз повторяющееся слово «рашен». Вскоре в проходную в сопровождении американского солдата зашел одетый в немецкую военную форму заключенный и обратился к лейтенанту, что-то отрапортовал ему на английском языке, а затем повернулся к нам и по-русски доложил: