— Военнопленный оберштурмфюрер Дуфлинг — переводчик.
— Дуфлинг? — удивился я.
— Не удивляйтесь... Не тот Дуфлинг, который был начальником штаба обороны Берлина. Тот — фон Дуфлинг, а я просто Дуфлинг... В Пруссии Дуфлингов столько же, сколько в России Марковых и Орловых.
— А вы бывали в России?
— Во время войны не был... До войны несколько раз... Я имел отношение к ведомству Внешторга...
Мы попросили Дуфлинга передать лейтенанту, что желаем ознакомиться с жизнью лагеря. Дуфлинг перевел нашу просьбу. Лейтенант долго думал, снова куда-то позвонил и после телефонного разговора сообщил:
— Я этого сделать не могу...
— Но у нас документ, подписанный генерал-адъютантом [185] Маршаллом и полковником Фишером, в нем предписывается всем оказывать нам содействие...
— Допуск в лагерь вы можете получить только во Франкфурте-на-Майне... Я рад видеть русских офицеров, но я имею приказ никого не допускать в лагерь без разрешения. Это категорическое указание...
Поняв, что в лагерь нас не пустят, Будахин попросил дать ему хотя бы коротенькое интервью. Лейтенант согласился. Вообще за время пребывания в американской и английской зонах оккупации Германии и общения с офицерами союзников я убедился, что они охотно дают интервью, фотографируются и весьма падки на всякие сенсации. Отвечая на вопросы Будахина, лейтенант рассказал, что в лагере содержится 11794 заключенных, все они из различных соединений войск СС. 647 заключенных уже преданы суду, в отношении остальных пока ведется разбирательство.
Я спросил лейтенанта:
— За год после окончания войны из 11794 эсэсовцев предано суду 647. Сколько же лет потребуется, чтобы осудить остальных?
— На этот вопрос я ответить не могу, это в не моей компетенции. Наше дело — охрана.
— А каков режим для заключенных, в частности, где они работают, все ли работают, каков рацион питания, получают ли передачи от родных?
— Работают только некоторые — негде применить их труд. Мы обращались к бургомистру Дармштадта, но он не может обеспечить доставку заключенных в город, а также транспортировку пищи — ведь мы их кормим три раза в день...
— Вы не могли бы сказать, сколько калорий получают в сутки заключенные?
Лейтенант позвонил по телефону, записал сообщенные ему данные на бумажке и подал ее нам. Мы прочли: «1600 и 2500».
— 1600 калорий получают все заключенные, а работающие в день работы — 2500, — пояснил лейтенант{28}.
— Продуктовые передачи разрешаются?
— Да, ограничений нет.
— Сколько же заключенных работает каждый день? [186]
— Не более 150—200...
— Чем заняты остальные?
— Мы не даем им скучать. В лагере работают несколько театров, спортплощадки, читаются лекции. К нам приезжают ученые, артисты...
Было заметно, как, слушая лейтенанта, все больше и больше мрачнел В. Н. Будахин, темнели его глаза, гневно морщился лоб. Да и я чувствовал себя не в своей тарелке. До сознания доходил увлеченный голос лейтенанта и размеренный, бесстрастный голос переводчика: названия сыгранных спектаклей, прочитанных лекций, имена ученых, читавших лекции, — а в глазах, как живой, стоял допрашиваемый следователями Август Гена — второй начальник лагеря Заксенхаузен. Опустив голову, он глухо бубнил:
— После оккупации Австрии и Чехословакии в лагере содержались чехи и австрийцы, а после нападения на Польшу — поляки, преимущественно интеллигенция и ксендзы. В 1940 году начали поступать бельгийцы, норвежцы, голландцы, французы. С 1941 года — советские солдаты и офицеры. В лагере все было для уничтожения людей: стационарная и передвижная виселицы, «тир» для расстрелов, газовая камера, передвижной и стационарный крематории...
Припомнился и самоуверенный голос Пауля Заковского, главного палача Заксенхаузена. В сентябре 1941 года он участвовал в уничтожении более восемнадцати тысяч советских военнопленных.
— При выгрузке советских военнопленных из вагонов блокфюрер Финкер нещадно избивал их палкой, а идущие сзади автомашины давили упавших советских военнопленных колесами... Я лично являлся свидетелем того, как колесами автомобиля было задавлено 25—30 советских военнопленных...
Охрану лагеря Заксенхаузен несли эсэсовцы дивизии «Мертвая голова». Они осуществляли все акции и экзекуции.
Лейтенант, по-видимому заметив, что я рассеянно слушаю его, спросил:
— Господина оберста, вероятно, не интересует то, что я говорю?
— Простите, — извинился я, — просто вспомнилось кое-что... Скажите, есть в вашем лагере бывшие офицеры «Мертвой головы»? [187]
— Есть, и порядочно...
— И какими же развлечениями вы отвлекаете их от скуки?
— У нас четыре театра, три спортплощадки, читальные площадки... — В это время в лагере раздались удары гонга. Лейтенант заторопился: — Я должен, к сожалению, покинуть вас — служба есть служба... У заключенных обед...
За проволокой началось всеобщее оживление. Несли термосы, баки, огромные жаровни, на тележках везли буханки хлеба и корзины с зеленью... Эсэсовцы усаживались на воздухе за обеденные столы...
Отъехав от лагеря, В. Н. Будахин долго молчал, а затем с горечью произнес:
— До чего ж точны русские пословицы!.. «Черная собака, белая собака — все един пес!»
В Дармштадте и в лагере мы задержались сверх запланированного времени и все же решили не отказываться от посещения Гейдельберга. При въезде в город нам встретился «виллис» с американским офицером. Он любезно показал нам дорогу и сопроводил к коменданту. Там дали нам переводчика, пригласили в штаб 7-й американской армии, накормили обедом, а для ознакомления с городом выделили офицера штаба и владеющего русским языком гида.
Гейдельберг — город студентов. Гид с большим юмором рассказывал о студенческих пирушках, в которых якобы принимал участие небезызвестный Скорцени. В одном из подвалов нам показали бочку и с гордостью заявили, что она самая большая в мире — вмещает двести тысяч литров вина. Тут же гид перечислил поэтов, писателей, ученых, философов, которые прикладывались к ней. Однако гордостью города был замок, построенный около тысячи лет назад, с отлично сохранившимися башнями и стенами, и университет, открывшийся еще в 1138 году. Гид снова перечислил поэтов, писателей, ученых с мировым именем, которые либо окончили этот университет, либо преподавали в нем. В марте 1941 года университет закрылся, студентов мобилизовали в армию. В декабре 1945 года он возобновил свою работу. Действовали пять факультетов. Я поинтересовался работой юридического факультета. Нас принял исполняющий обязанности декана и, невнятно назвав свою фамилию, спросил:
— Что вас интересует? [188]
— Мы хотели бы познакомиться с личными делами студентов-юристов.
Декан что-то заподозрил в нашем любопытстве, недоброжелательно заявил:
— Зачем вам личные дела, все студенты прошли комиссию по денацификации и допущены к учебе.
Сопровождающий нас американский офицер строго прервал декана:
— С вами говорит оберст союзной армии, и следует выполнять то, что он просит, а не задавать вопросы!
Декан густо покраснел, извинился и вместе с нами направился в университетское хранилище. Бегло, на выбор, мы осмотрели несколько папок. Это были личные дела студентов первого курса, в подавляющем большинстве вчерашних офицеров гитлеровской армии. Вернувшись в деканат, мы попросили познакомить нас с программой обучения. Декан подал программы первого и третьего курсов. Я посмотрел на год их выпуска — 1938 и 1939.
— Внесены ли какие-либо изменения в эти программы?
— Пока нет...
К моменту открытия старейшего в Германии университета союзные державы приняли ряд важных законов и директив, носящих правовой характер и регламентирующих жизнь немецкого населения в условиях оккупации. В частности, 30 августа 1945 года главнокомандующие вооруженными силами СССР, США, Великобритании и Франции подписали обращение к народу Германии, в котором объявили об учреждении Контрольного совета и передаче ему верховной власти в делах, затрагивающих Германию в целом. Контрольным советом были приняты следующие законы: 20 сентября № 1 — «Об отмене нацистских законов», 30 октября № 4—«О реорганизации немецкой судебной системы», 20 декабря № 10 — «О наказании лиц, виновных в военных преступлениях, преступлениях против мира и против человечности», 30 января 1946 года №11 — «Об отмене некоторых положений уголовного немецкого закона». Все эти законы подлежали обязательной публикации в немецкой печати. Я поинтересовался:
— Ознакомлены ли студенты с этими законами и нашли ли они какое-либо отражение в ваших программах?
— Нет, — резко ответил декан. [189]
Мы попросили показать библиотеку университета. Она потрясла нас и своими размерами и наличием уникальных работ по праву, философии, литературе, естествознанию и другим предметам. Наряду с ними мы увидели десятки книг, авторами которых являлись фашистские теоретики, в том числе книгу Н. Трейчке «Политика». В ней автор утверждал, что все нации, за исключением немецкой, вырождаются и поэтому немцы — «единственная нация», могущая претендовать на мировое господство. Была там и книга Отто Коелреутера «Создание немецкого фюрерного государства», в которой автор доказывал, что войны «нравственно очищают государственный организм» и фюреру дано «просвещенное право повелевать подданными, когда чистая кровь немцев потребуется для освещения великих деяний вождя».
— По этим книгам учатся студенты? — спросили мы.
— Нам было приказано изъять книги Гитлера и Розенберга, других мы не изымали, но, если будут указания американской администрации, мы это сделаем...
...Расстроенные всем виденным, мы въезжали в Нюрнберг. С трепетом в сердце каждый из нас ожидал этой минуты. Еще недавно на улицах, площадях и стадионах этого города бесновались охмелевшие от власти гитлеровцы. Яд растления, как туман, тянулся отсюда по всей германской земле, обволакивая умы и сердца немецких обывателей. Обывателям внушали, вдалбливали в сознание, что они — «высшая раса», свободная от каких бы то ни было моральных устоев и норм, что славянские народы не имеют права на существование, что надо очистить от них землю. Только немцы имеют право жить и повелевать миром... И они поверили. Поверили и ринулись на чужие земли, огнем и мечом истребляя целые народы.