— Да, это невероятно и ужасно, — подхватил Лукан. — Жалкое насилие над искусством. Знаете, кто он? Истинного поэта Муза целует в лоб. Такого счастья Нерон не удостоился. Тогда он схитрил. Сам поцеловал Музу в лоб. Совершил над ней насилие.

Не проронивший до сих пор ни слова Британик сказал с кроткой снисходительностью:

— Оставьте, он слабый поэт.

Лукан хотел продолжать. Сенека вдруг дернул его за полу.

— Помолчи, — прошептал он.

— Почему?

— Погляди. — И он указал на дальнее ложе.

Там лежал какой-то подозрительный тип, которого прежде они не заметили. Он храпел, закутав голову одеялом.

— Подвыпивший гуляка, — сказал Лукан. — Видишь, он спит.

Они прислушались.

В тишине громко, поразительно громко звучал храп.

— Будьте осторожны, — посоветовал друзьям Сенека, — больше ни слова.

Махнув рукой, Лукан пошел с Британиком в раздевальню. За ними направился Сенека.

Но прежде чем уйти, он еще раз посмотрел на дальнее ложе.

«Кто это может быть?» — подумал он.

Спящий долго еще храпел, не решаясь выглянуть из-под одеяла.

Потом, когда стихли все шорохи, почувствовав себя в безопасности, он вскочил.

Это был Зодик.

Кое-как, наспех, оделся.

И тотчас побежал в императорский дворец.

Нерон ловил каждое его слово.

— Сенека, Лукан, Британик, — тараторил Зодик.

Последнее имя насторожило императора.

— Британик? — значительно спросил он.

Зодик передал слова Британика.

— Только всего? Ничего больше? Значит, он не глумился надо мной?

— Нет, — признался Зодик.

— Значит, только это, — тяжело дыша, проговорил Нерон. — Так. — Он даже не улыбнулся. — Спасибо.

— Слово в слово, — изощрялся Зодик и, подражая голосу Британика, точно волк, пытающийся блеять, повторил: — «Оставьте, он слабый поэт...»

— Я уже слышал это, — покраснев от гнева, прервал его Нерон.

Он вскоре забыл отзыв Британика, но в первую минуту кровь его закипела, и он пришел в необыкновенное возбуждение. Потом только подозрение и боль остались в душе, смутное чувство, вызывавшее головокружение. А сначала император никак не мог взять в толк, почему это он слабый поэт. Не понимал, что побудило сводного брата так отозваться о нем. Искал причину: прошлые обиды, невнимание, унижение оскорбляют Британика или он тайно мечтает о троне? Все возможно.

Что же делать?

Лукан уезжает в ссылку. С ним покончено.

О Сенеке он и не думал, прекрасно зная ему цену, — не обманывался на его счет. Стоит ему, Нерону, пальцем пошевельнуть, как Сенека заговорит иначе и все станет отрицать.

Самый опасный — Британик. Его хотел видеть император.

Нерон редко встречался с младшим братом. Британик жил, как в тюрьме, под надзором строгих воспитателей, которых назначал и неукоснительно проверял двор. С маленьким принцем у Нерона прежде не было столкновений, лишь однажды, много лет назад, в пылу детской ссоры Британик назвал его «бронзовобородым». Потом извинился, и Нерон простил его. Младший брат появился в цирке в тоге с красной каймой в знак того, что признает власть старшего, который по этому случаю вырядился в белую тогу[16] и с улыбкой стоял рядом со смущенным мальчиком. Впрочем, о каждом шаге Британика императора извещали придворные доносчики. Ничего подозрительного они не сообщали.

Нерон знал, что брат внутренне сломлен, все его интересы обращены к искусству и, как говорили, он постоянно занят литературой, игрой на кифаре и пением.

Сенека как-то раз похвалил новые стихи Британика, и тогда Нерон, затребовав, прочел их. Они не произвели на него впечатления. Стихотворения были очень короткие, не подходящие для декламации, какие-то непонятные.

А теперь, перечитав их, император побледнел. Он почувствовал в них неподражаемую музыку; слова текли, точно подгоняемые легким ветерком. Казалось, на глазах происходит что-то естественное, само собой разумеющееся, и все-таки — чудо. Автор словно сковал прозрачный воздух или запечатлел изменчивую волну в ее причудливой игре. Нерон искал ключ к стихам и не находил. Он хотел проникнуть в их смысл. Но какая-то стена преграждала ему путь.

В полдень к нему привели Британика.

Нерон сидел на троне. Так и принял брата. С золотым венцом на голове, в расшитом золотом плаще. Чтобы казаться могущественным.

— Император, — земным поклоном приветствовал его Британик.

Нерон изумился. С тех пор как они не виделись, Британик страшно исхудал. Болезнь, как видно, терзает его. Кожа точно папирус. Вид жалкий.

«Бедняга долго не протянет», — подумал он вдруг и с удовлетворением посмотрел на свое здоровое, полнеющее тело.

Потом указал ему на стул. Британик сел.

— Что хочешь от меня? — спросил он теперь уже просто, как брат.

Нерон не мог ответить. Лишь пожирал Британика взглядом. С уст его готов был сорваться тот же самый вопрос: «А ты что хочешь от меня?»

И долго не спускали они друг с друга глаз. Император и поэт.

Минуту Нерон колебался. Подавив в себе гнев, он решил даже не касаться того, о чем намеревался сказать. Свое раздражение облек в красивые, вычурные фразы. Император умел притворяться. Ведь он был в своем роде артистом.

— Я хочу восстановить с тобой прежнюю дружбу, — начал он, все еще не сходя с вершин власти. — Люби императора, с любовью взирающего на тебя. Пусть исчезнет разделяющее нас недоразумение; давай забудем о прошлом и пустой размолвке. Рад видеть тебя, Британик, при моем дворе.

— Неужели?

— Не говори так. Видишь, я откровенен. И хочу восстановить справедливость.

— Да.

— Мы должны действовать вместе, — продолжал Нерон. — У меня большие планы для тебя в будущем. Ты можешь стать квестором или консулом. Обратить свои блестящие способности на благо империи. Может быть, тебе нужна провинция? Только скажи. Вифиния. Или, к примеру, Сирия.

— Нет.

Нерон почувствовал, что начал с фальшивой ноты. Слишком свысока. И, чтобы создать более непринужденную обстановку, снизойдя, переменил тон. Он умел входить в любую роль, говорить плавно, бойко, непрестанно меняя интонации.

— Брат, милый мой брат, — сказал он теплей, но по-прежнему сдержанно, — не одобряю твоего затворничества. Наш отец — Клавдий. И твой и мой. Твой — по крови, мой — по духу. Он любил нас обоих. Вспомни, чем ты обязан ему и мне. Итак, я не одобряю, что ты живешь в уединении и не участвуешь в славных трудах. В иных случаях скромность оборачивается дерзостью.

— Я болен.

— Знаю. — И он замолчал.

В детстве Нерон видел однажды, как с братом случился припадок на народном празднике, и, сочтя это дурным предзнаменованием, людям приказали тотчас разойтись. Лицо у Британика тогда посинело, от судорог раздулась шея, на губах выступила пена.

Его мучила падучая, «божественная болезнь», «святая падучая», которую римляне называли болезнью Геркулеса, а страдавших ею считали проклятыми и ясновидящими, несчастными и счастливыми.

Сейчас император не жалел брата. Скорей немного завидовал ему, находя болезнь примечательной.

— Однако тебе не следует отдаляться от меня, — чуть погодя сказал он. — На состязаниях, праздниках, гладиаторских играх ты никогда не показываешься.

— У меня нет времени.

— Понимаю, ты пишешь. Занимаешься литературой. «Искусство вечно, а жизнь коротка», — сказал греческий врач Гиппократ, отнеся таким образом к смертным и бессмертных поэтов. Я сам это чувствую. Надо торопиться, конечно. Твои стихи я читал. Всего несколько строк, а захватывают, очаровывают. У тебя, Британик, удивительное дарование, свежее и оригинальное. Мысль ясная; форма, ритм безупречны. Интересно, дактиль и анапест ты предпочитаешь трохею и ямбу. Я тоже. Всегда утверждаю, что ямб — детская игрушка. И в нашем мышлении, восприятии искусства есть что-то общее. Ты, как и я, написал стихи об Аполлоне. А другие, асклепиадические[17], чуть напоминают начало «Агамемнона». Разумеется, они совсем иные. Но всё же. Точно мы родственники и в поэзии. Тебе не кажется?