Сокрушенная Агриппина удалилась в дом Антонии.

Между тем отовсюду приходили добрые вести. На Востоке, в Армении, Сирии, произошел наконец перелом. Продвинулись вперед римские орлы[24]. Выступивший с несколькими слабыми восточными легионами против армян и их союзников парфян Корбулон, устав от постоянных отступлений хитроумных восточных жителей, перешел к решительным действиям. Отправив на родину старых солдат, он приказал произвести в Каппадокии и Галатии новый набор, потом разорил Тигранокерт, захватил Артаксату и, перебросив туда армию, в открытом сражении победил армянского царя Тиридата. В Риме устроили фейерверк. Нерон был провозглашен победителем.

Теперь ему стало тесно во дворце, где он жил до сих пор. Он повелел убрать статуи старых императоров, удручавшие его, и водрузить перед портиком свою статую, бронзового колосса, высотой в сто футов, такого огромного, что он с умилением смотрел на собственное изображение. Все старые платья император сжег. Каждый день облачался в новую тогу, а вечером ее выбрасывал. Приказал провести в свою ванную водопровод протяженностью в двенадцать миль, так что вода из моря попадала прямо в ванну, а из другого крана лилась горячая сернистая вода, поступавшая из Байев. Он сам управлял дворцовыми службами. Повар, ювелир, парфюмер, хранители мазей и помад, портной, сапожник приходили к нему с докладами. Дворец со всеми покоями, залами, винными погребами и фамильными усыпальницами занимал целый квартал. По саду разгуливали ручные пантеры и львы; из-за каждого дерева выглядывала статуя бога.

Но больше всего хлопот доставила императору его спальня. Он непрерывно ее украшал. Перламутром, драгоценными камнями выложил стены и поставил скульптуры около письменного стола. Там сидел он с утра до вечера. Но работа не ладилась. Судорога сводила пальцы, палочка выпадала из рук.

Он ломал голову, искал причину. Потом однажды перед его глазами возникло женское лицо, бледное и худощавое, — он увидел Октавию.

— Она причина, всему она причина, — громко сказал он и удивился, почему раньше не понимал этого.

Октавию ничуть не любил он. И когда она выходила за него замуж. С тех пор равнодушие сменилось отвращением, и, приблизившись к ней, он содрогался, точно от боли. Октавия гладко зачесывала свои черные волосы. Какое-то отчужденное выражение ее лица охлаждало всякую страсть. Говорила она растягивая слова, заранее обдумывая их, и пристальный, застывший взгляд синих глаз ее отличался угрюмостью. Не в пример своим современницам, она получила литературное образование, но никогда не проявляла интереса к стихам императора.

После смерти брата она не выходила к столу. Обедала одна. А в тех редких случаях, когда показывалась среди людей, постоянно оглядывалась, проверяя, не стоит ли кто-нибудь у нее за спиной. Обычно Октавия играла у себя в куклы; они сидели на диване в красных, синих платьях и так же безучастно, как она сама, смотрели неподвижными глазами. Октавия переодевала их, пела им колыбельные песни.

Детей у нее не было. Во время луперкалий[25], когда бесплодных женщин стегают кнутами, император приказал вывести Октавию на улицу и сам верховный жрец притронулся кнутом к ее пояснице. Но это не помогло.

— Бесплодная, — говорил император, — и меня делает бесплодным.

Нерон пока еще не слишком хорошо знал женщин, только их пресные поцелуи и однообразные объятия. Он был уверен, что его талант, стремление к славе губит Октавия, от ее холодности и во дворце стынет воздух, и в нем самом гаснет пламя. Неудовлетворенная душа императора рвалась к радости. Он мечтал о любви, расплавляющей в человеке то, что иначе нельзя расплавить, об усталости разгоряченных тел, сердечном жаре, рождающем поэтическое вдохновение. Чего ждать от Октавии? Он с презрением махнул рукой.

Зодик и Фанний тоже без конца толковали о любви, но Нерону они уже наскучили. Поэты повторялись и явно вымогали у него деньги.

Он стремился к другому обществу. Хотел, чтобы его развлекали, веселили нарядные, остроумные юноши. Грек Эпафродит, секретарь императора, искусно подобрал общество, где разные люди, как в отменном меню, успешно дополняли друг друга. Любимец римских женщин Парис олицетворял успех, писец Дорифор — красоту, неотесанный моряк Аникет, прежний воспитатель Нерона, — грубое мужество. Сенецион умел хорошо пить, Коссин — рассказывать анекдоты, Анней Серен, родственник Сенеки, выступал в роли слушателя. Он был тихоня, незаменимый во всякой компании, принятый всюду благодаря своей самоотверженной преданности и необыкновенной лености. Шутку как бы олицетворял Отон, милый ветреник и волокита, с искрометным остроумием расписывавший приключения, пережитые им в двух частях света.

Среди них император чувствовал себя прекрасно. Ему легко было в окружении новых друзей, благодаря их приятным манерам время летело незаметно, и они не плели интриг, как писатели. Поэтому жизнь казалась ему теперь сносной. Особенно любил он квестора Отона, потомка знатной консульской семьи, который сорил деньгами, не знал философии, но был таким эпикурейцем, что превзошел даже самого основателя этой школы. С его пунцовых губ не сходила сытая улыбка. Он повторял двусмысленные шутки, которые слышал в театре от мимов. Ел и пил в меру, но в любви был ненасытен. Императора он просто обворожил, посвятив в свои альковные тайны, перечислив любовниц, молоденьких девушек и зрелых матрон, почтенных сенаторш и булочниц, сапожниц, чьи мужья-рогоносцы с простодушной невинностью ни о чем не подозревали.

Однажды Эпафродит привел с собой женщин. После пира, когда гости разлеглись на подушках, перед ними прошли прославленные красавицы. Известные гетеры и женщины из знатных патрицианских семей, получившие тайное приглашение. Нерон равнодушно смотрел на них, а потом бросил взгляд на сидевшую в углу рабыню; она не была ни печальной, ни веселой, не стремилась понравиться, как прочие женщины, добивавшиеся его благосклонности, а безучастно уставилась в пространство. От нее, словно от плодородной земли, веяло покоем.

Он поманил рабыню к себе. В ее объятиях ощутил блаженную страсть, которая, как хлеб, насыщала и, как вода, утоляла жажду. Возвратившись домой, он взглянул на Октавию и с удовлетворением подумал, что она беспредельно унижена. Но другие радости были ему недоступны. Женщины занимали его, лишь пока он их видел, а потом тут же забывались. Пытаясь думать о них, он чувствовал лишь одно: хорошо, что они есть, — но не больше. У этой страсти было только приятное настоящее. Ни прошлого, ни будущего.

— Неужели это любовь? — спросил он Эпафродита. — Где же окрыляющие слова? Почему я не стенаю и не пою, как другие поэты?

Снова проводил он время среди друзей, которые устали уже его развлекать. Он боялся остаться один. Насколько прежде любил одиночество, настолько теперь боялся его, жаждал непрерывно слышать чей-нибудь голос — в страхе перед тишиной.

И Эпафродиту приходилось доводить его до постели и разговаривать с ним, пока он не засыпал.

Часто бывал он в театре.

Как-то вечером отправился с Эпафродитом и Парисом в театр Марцелла. Занял там левую ложу, близкую к сцене, возле орхестры[26].

Театр был битком набит. Три огромных яруса заполнены людьми. Вскормленными молоком волчицы, крепкоголовыми римлянами, с нечесаными черными жесткими, как щетина, волосами. При появлении императора они вскочили; в знак приветствия вытянув вперед руки, выкрикивали его имя. Среди этого волчьего воя Нерон стоял счастливый и гордый, потом простер руку к галерке. Тогда крик возобновился с новой силой. Такая честь выпадала только Вергилию. Опустив решетку в ложе, Нерон лег на диван. Парис и Эпафродит сели возле него.

В театре играли всякие пестрые сценки, время больших трагедий уже миновало. Это были отрывки из фарсов, сочиненных на потеху народу, песенки в сопровождении флейты и непристойные пантомимы. Теперь только это нравилось публике.