Началось представление.

На просцениум вышли два актера. Один изображал толстого, другой — тонкого. Весьма плоско высмеивали они друг друга, показывали язык. Под конец подрались.

Галерка неистовствовала, театр сотрясался от хохота.

— Скучно, вечно одно и то же, — сказал Нерон. — Что еще будет?

Не игравший в тот вечер Парис давал разъяснения:

— Ничего интересного, как видно, ждать не приходится. Антиох и Терпн сыграют на кифаре и споют. У них примерно одинаковое число поклонников. Но и те и другие не сплочены. Слышишь?

Антиох вышел на сцену, и сразу раздались рукоплескания и свист. Его поклонники и противники вступили в борьбу. Но и рукоплескания и свист вскоре замолкли. Наступила тишина.

— А потом?

— Потом пантомима. И наконец Паммен. Он уже не в счет. Бедняга не вылезает от зубного врача, каждый день теряет по зубу.

Декорации пантомимы изображали гору и речку. Им похлопали зрители. Сюжет развивался по обычному шаблону. Появилась Венера, потом вулкан, с головы до ног в доспехах, и на потеху черни стал щипать голую богиню. Отвернувшись от сцены, Нерон поднял решетку ложи и стал разглядывать публику.

Он видел перед собой Рим, город варваров, которым бы только гоготать. В полукруглом зрительном зале теснились потные люди, кое-где вперемежку мужчины и женщины, девушки без всякого стеснения рука об руку с солдатами.

Под ложей в ряду, где сидели всадники, он обратил внимание на одну женщину. Она как будто смотрела на императорскую ложу.

— Кто это? — обратился Нерон к Парису.

— Неужели не знаешь? — прошептал Парис. — Каждый вечер бывает она в театре. Поппея Сабина.

— Жена Отона? — спросил Нерон.

Женщина, должно быть, почувствовала, что о ней говорят. Отвернувшись, сразу устремила взгляд на сцену.

Прозрачная вуаль, опущенная на лицо, оставляла открытым только подвижный рот с капризным изломом губ.

— Поппея, — повторил ее имя Нерон, — Поппея значит кукла. Маленькая куколка. Как странно!

Он не спускал с нее глаз. От равномерного дыхания плавно вздымалась ее округлая, сонная грудь. Поппея была небольшого роста, с хрупким нежным подбородком, бессильно опущенными руками. Ее красота действовала на Нерона, как какой-то горький незнакомый аромат. Волосы Поппеи не отличались густотой. Янтарно-желтые, словно страдающие и печальные. Совершенно неестественные.

— Она как будто спит, — заметил император, — или больна чем-то.

— Ее мать любила актера, — сказал Парис, — и из-за него покончила жизнь самоубийством. Это была известная красавица. Весь Рим восхищался ею.

Тут женщина повернулась к ним. Откинула вдруг вуаль. Двусмысленным, чувственным жестом. Показала свое лицо.

— Она всегда такая бледная? — спросил Нерон.

Лицу ее подлинное очарование придает тонкий милый носик и те несовершенства, которые в отдельности кажутся изъянами, но вместе составляют удивительную непроницаемую тайну. С Поппеи не вылепить статуи, а художнику не написать ее портрета. Такая она изменчивая и неуловимая. Нерон долго смотрит на ее рот и видит: он не капризный, а просящий, может быть, даже угрожающий. Очень маленькое расстояние между губами и носом. Низкий лоб возбуждает смутное желание. Глаза серые, в них дремлют неясные мечты. В кости узка, и благодаря этому пропорции тела изящны.

При взгляде на Поппею вспоминается красавец, романтический возлюбленный ее матери, и нечто странное волнует и удивляет: от нее исходит сияние прошедшего лета. Как от молодой осени, изнемогающей под властью жарких воспоминаний.

Она опять опустила вуаль до самого рта. Только губы остались открытыми.

— Возле нее кто-то сидит, — заметил император.

— Алитир.

— Кто это?

— Актер. Эта женщина безумно увлекается искусством.

— Он наверняка не римлянин, а грек, — продолжал Нерон.

— Иудей, насколько мне известно.

— Иудеи тоже идолопоклонники, — подумав немного, сказал император, — такие же опасные и неистовые, как христиане. Тиберий четыре тысячи иудеев выслал из Рима... Почему она не смотрит сюда? — нетерпеливо спросил он.

Пантомима кончилась. На сцену вышел старый певец, некогда кумир толпы, а теперь жалкая развалина, достойный разве что уважения.

Нерон не отрывал глаз от Поппеи. Знавший ее Парис продолжал сплетничать:

— Первым ее мужем был Руфрий Криспин. В один прекрасный день она оставила его. Потом вышла замуж во второй раз.

— Хочу ее завтра видеть, — сказал Нерон.

Парис спустился в партер. Сев рядом с Поппеей, передал ей приглашение.

Октавия еще цвела. Отсеченный от корня белый бутон в стакане воды. Давно уже мертвый, но все же прекрасный.

Поппея появилась во дворце на следующий день.

— Я здесь тайно, — сказала она, — никто об этом не знает, и Отон тоже:

Она робко шла по залу, — пугливая девочка.

Нерон подумал: «Милая и странная».

Но не такая, как вчера.

Со стороны кажется причудницей. А сама — воплощенная простота. Ей легко верить, она искренняя.

Возле переносицы несколько веснушек, которые в театре он не приметил.

В туалете ее — благородная и дорогая китайская материя — нет ни лент, ни украшений. Драгоценности не носит. Корсет тоже. Под тканью угадывается красивая грудь. Косметику презирает. Мать учила ее, что только вульгарные женщины красятся, и с традиционным аристократизмом старой династии женщин, искусных в любви, она от этого воздерживается. Только ресницы ее слегка подведены, и на веках синие тени.

К визиту она готовилась недолго.

Выпила дома несколько капель возбуждающего средства, которое дал ей врач, чтобы она была свежей и оживленной, а в носилках перед мраморной лестницей дворца, достав из шкатулки миртовый шарик, раскусила его. И дыхание ее стало душистым.

Давно дожидаясь этого момента, она знала, что он непременно наступит, потому и ходила в театр.

Теперь голова у нее кружится от дворцовой роскоши. Но она не подает вида. Равнодушно смотрит на императора.

У Нерона отчаянно бьется сердце. Он хочет что-то сказать, но в горле пересохло.

— Садись, — вот все, что он может проговорить, указывая на мягкий диван.

Настороженная Поппея туда не садится, а идет к дальней скамеечке. Опускается на нее.

Оба чувствуют, что это дерзость и непочтительность. Но чувствуют также, что это создает особую атмосферу и, вопреки очевидности, их сближает. Невероятно сближает.

Император рад. Он может непринужденно беседовать с ней.

— Почему не откинешь вуаль? Хочу видеть твое лицо. — И когда Поппея снимает вуаль, он замечает: — Я представлял тебя иной.

— Ты разочарован?

— Думал, ты более грустная. Вчера в театре ты была грустная. И красивая.

Поппея смеется. Голос у нее глухой, он словно замирает, проходя через жаркую сладость в груди.

— Как-то раз я, плача, наблюдала за собой, — непринужденно говорит она. — Стоя перед зеркалом, смотрела, как жемчужины катились по моему лицу. Странно. Слезы соленые. Как море, — последние слова она произносит по-гречески.

— Ты знаешь греческий?

— Конечно. Чуть ли не родной мой язык. У меня няня и воспитатели были греки. Мама тоже хорошо говорила по-гречески.

Так продолжается беседа. Поппея переходит на греческий; император счастлив, что слышит этот литературный язык, модный, между прочим, в Риме и звучащий аристократично по сравнению с пошлым латинским. Они говорят, смеются, опять говорят. В убранной цветами лодке скользят по звучным потокам ливня, и под ними лепечет пена, шепчутся волны.

— Странно, все, что ты ни скажешь, интересно, — со сверкающими глазами, горячо говорит император. — Большинство женщин сидят за прялкой, кормят детей, скучают. И на меня нагоняют тоску. Они, возможно, боятся меня. Очень уважают. Им не хватает капельки смелости. Ты, вижу, храбрая, твоя изысканная речь льется непринужденно. С тобой я прекрасно себя чувствую, могу разговаривать.