Отон торопился в казну получить деньги.

Когда он проходил через переднюю, там уже собралось множество представителей художественного мира, которые пришли приветствовать своего нового величайшего, непревзойденного коллегу. Трагики, певцы и мимы разговаривали громко, уверенно. Каждый их жест говорил о том, что они чувствуют себя здесь превосходно. Бедные граждане, жалкие и отчаявшиеся просители, которых при входе во дворец сначала обыскивали, не прячут ли они что-нибудь под одеждой, и лишь потом пропускали в переднюю, ждали там с раннего утра и до сих пор не знали, когда придет их очередь. Они благоговейно смотрели на артистов, чьи слова и поведение оставались для них загадкой. И на самом деле нельзя было понять, играют те или говорят серьезно. Притворство стало их второй натурой, так что они забыли свой истинный голос и постоянно драли глотку, точно выступали на сцене.

Один актер из театра Помпея, исполнявший обычно роли Геркулеса и Юпитера, плутоватым взглядом из-под выгнутых, изломанных бровей окидывал публику. Некоторые посетители с похолодевшими руками и натянутыми до предела нервами следившие за дверью, робко вступали с актерами в разговор. Расспрашивали об императоре и всячески пытались добиться расположения и покровительства собеседников. Вдова сенатора рассказывала со слезами, что ее сыновья ходят в обтрепанных тогах. Стоявший рядом с ней старик тоже жаловался. Двадцать лет прослужил он в императорских спальных покоях, но потерял здоровье, не может больше работать, и вот теперь его оттуда прогнали. Чтобы прокормить себя и немощную жену, он просит пособие. Старик поднимал, выставляя напоказ, свою парализованную руку и причитал жалким голосом. Его окружили актеры. Опытным глазом рассматривали старика спереди, сзади, с боков, как некую диковину. Исполнитель ролей Геркулеса и Юпитера решил, что использует его неловкие и чрезвычайно выразительные жесты, когда будет в следующий раз играть старца Приама.

Секретарь одну за другой пропускал делегации к императору. Сначала представителей театра Помпея, потом Марцелла и Бальба, затем союза флейтистов и «Общества римских кифаредов».

За ними должны были последовать еще танцоры и цирковые возницы, но Нерон прекратил прием, так как постучали в потайную дверь зала.

Пришла Поппея, еще не видевшая его после спектакля.

Вчерашний триумф она по праву считала и своим. Сейчас она смело приблизилась к императору, будто поднялась уже на ступени трона.

— Любишь меня? — точно бросаясь в атаку, спросила она.

— Люблю, — ответил Нерон.

Лицо императора стало чище, спокойней. Не видно было уже следов неуверенности и горьких раздумий. Поппея считала, что препятствий на их пути больше нет.

— Мой кифаред, — простонала она, прильнув к нему всем своим сладким телом. И после поцелуя спросила: — Устал?

— Нет, верней, да. Немного, — садясь, проговорил император.

Поппея не поняла его.

— Что ты сказал? Ах, знаешь, этот свет до сих пор ослепляет. И аплодисменты еще звучат в ушах. Какое счастье! Великолепные вина, божественные блюда! Я пьяна и сыта по горло.

Нерон был удовлетворен достигнутым. И не мог говорить ни о чем другом.

— Ты все помнишь? — спросил он. — Все видела? Слышала крики народа? Судьи, поэты расточали похвалы императору, а сами из зависти к сопернику даже побледнели, этакие ничтожества! Жалкий сброд! Как им хотелось растоптать меня, но я твердо стою на ногах. Нерон победил всех и вся. Разгром парфян не был таким огромным триумфом.

Подведя ее к венкам, он показал все до единого. Потом долго распространялся о новом выступлении на сцене. О прочем ни слова.

Он словно не замечал Поппеи. Не ублажал ее, не оказывал знаков внимания, а лишь поцеловал, как мужчина, — осчастливил своей любовью.

«Что же это, промах? — подумала она. — Обеспечила ему успех, аплодисменты. А теперь...»

Похоже было, что она, Поппея, проиграла игру. Устроила ему спектакль, договорилась обо всем, заплатила хлопальщикам, — приложила столько стараний, а сейчас с изумлением убеждалась, что император не томится от любви к ней, как раньше.

— Сюда никто не приходил? — осведомилась она.

— Ах, да, Отон.

Чтобы подготовить свой приход, Поппея как вестника послала его вперед.

— О чем он говорил с тобой? — дрожащим голосом спросила она.

— Болтал, как обычно, о том, о сем.

— И обо мне?

— И о тебе.

Нерон опять подошел к венкам. Но тут Поппею взорвало:

— А пришла я вот почему: не могу больше так жить. Он преследует меня, подстерегает. Заставляет всех тайно шпионить за мной.

— Правда?

— Я даже боюсь его. Иногда он так странно смотрит на меня. Ни слова не говорит. Только смотрит. Того и гляди убьет.

— Отон? — пренебрежительно проговорил Нерон. — Я-то знаю его. Он трус.

— Но он увезет меня, хочет увезти от тебя подальше, куда-то к морю. Спаси меня! — закричала Поппея. Потом, изменив тон: — Не отпускай меня с ним. Оставь при себе. Я не люблю его. Только тебя, тебя.

Она судорожно рыдала. Скользкие красивые слезы катились по лицу, дробясь на губах, — неестественные слезы, которыми, как и смехом и гневом, она всегда готова была разразиться. Император своими устами величественно осушил ее слезы.

— Ты не любишь меня, — прерывающимся голосом твердила Поппея. — Да, да, не любишь. И это теперь, когда я так сильно тебя полюбила и ты стал великим, первым на земле человеком. Уже не любишь. Знаю. Чувствую. Оставь меня, нет, не оставляй, — молила она. — Я уеду навсегда, никогда больше тебя не увижу. Нет, буду здесь, у твоих ног, только не гони меня!

Нерон разрешил ей поклясться, что она никуда не уедет, и выплакаться у него на груди, пока она, томная девочка, не устала.

Эта плачущая женщина не вызывала у него неприязни. Он еще больше наслаждался недавним триумфом при мысли, что и ее покорил своим искусством и теперь может делать с ней, что угодно. Он успокоил Поппею несколькими словами. Пресек все жалобы, своими губами замкнул ей рот. Потом торжествующе отослал ее от себя.

Император охотно и поразвлекался бы с ней, но в тот день был очень занят. Он поехал в «Общество римских кифаредов», куда пожелал быть принятым после публичного выступления, и его имя, Луций Домиций Нерон, внесли в список членов. Таким образом кифареды, считая его уже не дилетантом, а таким же, как они, артистом, выразили свою любовь к нему и поддержали традиции. Он сделал большие пожертвования в пользу общества.

Там его осаждали новые делегации. Посланцы далеких восточных провинций и греческих островов просили выступить у себя, они хотели видеть и слышать божественного артиста.

Какой-то претор обещал миллион сестерциев за одно его выступление.

— Не могу, каждый день у меня спектакли, — с признательностью пожимая ему руку, оправдывался Нерон. — В конце концов, не могу же я разорваться на части.

Пасмурным дождливым днем, на рассвете, Поппея сидела, понурившись, перед зеркалом.

Под глазами синие круги. Помятое, заспанное лицо.

Если бы сейчас ее увидел кто-нибудь из тех, кто любовался ею, когда она сидела в театральной ложе, сверкая искусно наведенной красотой и волнующей свежестью, он с изумлением подумал бы, скольких жертв, сознательных ухищрений требует красота, доставляющая обычно удовольствие лишь окружающим, но не нам самим. Туника, которую она наспех накинула, встав с постели, соскользнула с плеч и открыла ее усталую наготу. Она зябко ежилась в прокладной комнате. Мерзкая, дьявольская дрожь пробегала по спине, и все тело нервно подергивалось.

Поппея причесывалась, потому что ничего другого делать не могла; срывая злость, долго теребила свои короткие жидкие волосы. Сердито трепала, рвала их, и на гребешке оставались желтые клочья. Все новые и новые планы зарождались у нее в голове. В этом беспокойном лохматом шаре, прекрасном творении природы, красивой ядовитой ягоде.