— Комедиант, комедиант, — дрожа, твердила она. — Вернее, шут. Я чуть не просчиталась.

Нерон обманул ее тайные надежды. Не уступил ей, не исполнил ее желания. Впервые в жизни не одержала она над мужчиной победы. Иначе быть бы ей уже императрицей. Как же это случилось?

Она стремилась приблизить его к себе, а сама отдалила. Слишком опрометчиво, видно, действовала, и тем самым выдала свои намерения. Вот в чем оплошность. Надо все начинать сначала.

Когда совсем рассвело, к ней вошел Отон.

— Какие успехи? — задал он обычный вопрос.

— Никаких, — сжавшись в комок, мрачно ответила Поппея.

Отон пожал плечами.

— Ты все испортил, — прибавила она.

Одеваясь, она вспыхивала гневом из-за каждого пустяка. Исцарапала булавкой подававшую одежду рабыню, так что на ее темной коже выступили капли крови.

Закончив туалет, Поппея не отходила от зеркала. Здесь проводила она долгие часы, изучая себя, и это было главной ее заботой. Наблюдала за своими не отработанными еще движениями, следила за взмахом ресниц, и их невольный трепет подчиняла собственной воле, чтобы в нужный момент использовать как оружие.

Она знала, что, приложив старания, можно придать своему лицу то или иное выражение. Зеркало не только отражает, но и преображает. Поэтому она никогда не пренебрегала изучением своей внешности; эта неутомимая актриса трудилась целыми днями и расставалась с зеркалом, лишь когда в совершенстве овладевала телом, оттачивала свое обаяние, как на острие иглы, концентрировавшее всю ее прелесть.

И сейчас она поняла уже, что ей делать. Не головой, не телом, а всеми нервами, кончиками пальцев чувствовала, откуда исходят ее невидимые чары. Если раньше она слишком много дала Нерону в кредит, то теперь, насколько необходимо, урежет этот кредит. Нужно оттолкнуть от себя императора. Ловко, решительно, как фокусники в цирке запускают обруч, а в последний момент делают едва заметное движение, чтобы, откатившись, он сам вернулся на прежнее место. Обруч всегда возвращается назад.

Она отправилась в лектике на Марсово поле, к портику Октавия, месту прогулок знати. Перед театром Марцелла встретила Менекрата, пригласившего ее на свою виллу.

Поппея посетила актеров и писателей, обществом которых пренебрегала последнее время, хотя и чувствовала себя среди них превосходно.

Там она узнала самые свежие литературные сплетни.

С тех пор, как император помирился с Сенекой, старый философ, забросив науки, как и его покровитель, стал писать только стихи.

Лукан после спектакля, избежав всяких неприятностей, вернулся тайком в изгнание.

Однако Антистий попал в беду. На одном ужине он прочел сатиру на Нерона, его арестовали и за оскорбление императора отдали под суд. Все предрекали ему смертный приговор. Было бурное заседание сената. Сенатор Тразея, смелый старик, со своими малочисленными сторонниками выступил в защиту Антистия; льстецы настаивали на смертной казни. Тогда дело передали на рассмотрение императора, который послал свое решение в сенат. Он удовольствовался тем, что стихотворца, назвавшего его пьяным безумцем, сослали. Нерон, в конце концов, не чувствовал себя оскорбленным. Ведь все поэты чуточку безумны и пьяны.

Император был щедрый, расточительный, добрый и снисходительный. Успехи в Риме и в провинциях совершенно вскружили ему голову. На тысяче колесниц выезжал он на гастроли, и солдаты несли его кифару и маски. Он был в зените славы. В школах, наряду с произведениями Вергилия и Горация, учили его стихи, и маленькие школьники усердно долбили наизусть «Смерть Агамемнона».

У Нерона, как у классика, не было соперников. За все расплачивался он деньгами, цены которым уже не знал. Дорифору, переписавшему кое-что из его произведений, он приказал выдать два с половиной миллиона динариев, и когда ему заметили, что это, наверно, слишком большая сумма, он со странным смехом распорядился удвоить ее.

Поппея была достойна любви, она целовала его, говорила с ним, и голос ее звучал просто и естественно. Рассказывала она преимущественно о том, что слышала в литературных кругах.

— Лукан написал длинную поэму, — сообщила она. — Прекрасную, говорят. Слышал об этом?

— Какую?

— Мне показывали отрывок. Героическая, в свободной манере. Слова отточены до совершенства. Мне в общем понравилось. А еще появилось несколько новых поэтов, на них возлагают большие надежды. Новый Вергилий. И латинский Пиндар.

Император проявил сдержанность.

— И Сенека пишет много стихов, — прибавила Поппея.

— Хороший старик, милый старик, — по-отечески отозвался о нем Нерон.

На долю Поппеи выпала трудная задача. Купаясь в высокомерии, император ни к кому больше не ревновал ее.

Однажды она обронила небрежно:

— Вчера я слышала короткое стихотворение. О фиолетовом море. Всего несколько строк.

— Кто его написал? — проговорил Нерон с необычайным волнением, сразу поняв, о чем речь.

— Британик. Как мне сказали, от него остались эти стихи.

— Очень хорошие?

— Очень хорошие? — Она пожала плечами. — Скорей странные. — Словно увидев призрак, вышедший из могилы, смотрел Нерон на Поппею. Слушал ее. — Да, странные. Раз услышав, их не забудешь. Невольно твердишь беспрестанно.

— Слабые, однако, стихи, — сказал император.

— Такие же, как он сам, а он был худосочный и бледный. Болезненная благородная песенка.

— Не кажется ли тебе, что такое надолго не сохранится? Это минутный успех. Потом все развеется ветром.

— Возможно.

— Здоровое начало важней, — горячо продолжал Нерон, — в нем будущее и бессмертие. Почему молчишь?

— Честно говоря, не понимаю этого. — И внезапно она снова замолчала надолго.

— Знаю, о чем ты думаешь, — проговорил Нерон. — О том, что я не создал ничего подобного. Да, об этом ты думаешь.

— Нет.

— Почему в твоем голосе такая нерешительность?

Поппея долго смотрела поверх его головы.

— Я тоже писал о море, — сказал император. — У меня кипит и пенится стих, грохочут волны. Помнишь те строки?

— Да.

Нерон чувствовал, что Поппея его презирает, ненавидел ее за это, но уже не мог без нее обойтись. Каждый день посылал за ней. И Поппея приезжала. Незаметно и ловко прибирала императора к рукам, задевала его самолюбие, приоткрывая свое сердце. Она уже действовала не в одиночку. Ее поддерживал не забытый еще мертвый поэт, тайный помощник.

Сражения заканчивались судорожными поцелуями, не приносившими ни удовлетворения, ни радости.

Нерон и Поппея звали Дорифора и просили у него то ту, то другую рукопись, — они часто читали вместе стихи.

Дорифор по-прежнему переписывал произведения императора мелким изящным почерком, во многих бесконечных вариантах, на вощеных дощечках и папирусе, красной и черной краской, и это рождало у Нерона приятную иллюзию, что он сочиняет. У писца было не так уж много работы. Модный поэт перестал писать. Читал свои старые стихи и жил ранее приобретенным духовным капиталом.

Дорифор, двадцатилетний грек, был на две головы выше императора. Он приходил на зов — скромный, по-юношески угрюмый — и удалялся в смущении.

— Кто это? — спросила однажды Поппея.

— Никто. Мой писец.

— Хорошенький мальчик, — рассеянно сказала она, вертя в руках рукопись. — У него прекрасный почерк. Он всегда такой робкий?

— Почему ты спрашиваешь?

— Да так, интересно. Я видела в Афинах одну статую. Он похож на нее.

О Дорифоре они больше не говорили. Но вскоре снова его позвали. Теперь Нерон желал его видеть, не отпускал от себя.

Дорифор бесстрастно передал рукопись. Рука грека, сделав неверное движение, встретилась с горячей рукой Поппеи и на минуту забылась в ней. Потом после короткого сна руки робко, с грустью пробудились.

— Неловкий, — после ухода писца бросила Поппея.

Однажды утром она одна пришла в императорскую канцелярию. Перебирала стихи Нерона, искала новые, потому что в постоянных гастролях старые приелись, император без конца декламировал их.