И театр сильно изменился в последнее время. Актеры играли скверно, и народ плохо посещал представления. Нерон рвался на волю, на зеленую мураву, ближе к настоящей жизни, в цирк, например, чтобы посмотреть истекающих кровью гладиаторов и увлекательные состязания на колесницах, где разгорались страсти и зрители делились на непримиримые партии. Актеры вышли из моды. Их вытеснили цирковые возницы, грубые парни, кумиры народа, которые под гром рукоплесканий мчались на колесницах; в чести были и они сами, и их лошади, в большей чести, чем кто-либо из поэтов.

Нерон начал ездить на колеснице. И хотя был изнежен, не способен к военному искусству и умелому обращению с оружием, довольно успешно освоил новую профессию. Сначала тренировался только на биге[33], но на пифийских играх выступил уже на квадриге[34], а на истмийских состязаниях с шестью лошадьми. Его окружение составляли теперь цирковые возницы; они орали и сорили деньгами, которыми осыпали их устроители игр. От гонок император окреп. Лицо его загорело, покрылось крупными веснушками, и он стал похож на своих товарищей. Толстый, приземистый возница, он тоже говорил о лошадях, наградах и чувствовал себя хорошо, лишь стоя на колеснице, когда бешеная скорость и бьющий в лицо ветер опьяняли его.

Он не мог обойтись без этого хмеля, варварского дурмана под открытым небом; тишина раздражала его, и он не в состоянии был усидеть один в комнате. Какое наслаждение испытывал он, когда его легкая повозка катилась по арене и скакуны, едва касаясь земли, неслись во весь дух. Четыреста тысяч человек, затаив дыхание, следили за ним на поле между Палатинским и Авентинским холмами[35], в рядах амфитеатра и вокруг цирка, на верхушках деревьев и крышах домов. Только тогда отдыхал он душой. Видел синеву — небо, зелень — траву и черноту — землю. А потом и другое. Огромное розовое пятно, человеческие физиономии, слившиеся в большое лицо сфинкса, — толпу. На этом лице зияли отверстия — рты, из которых вырывались одобрительные и грозные крики, требование, чтобы он победил.

Нерон стоял на колеснице; он был опоясан вожжами; за стягивающие живот ремни заткнут короткий острый нож, чтобы в случае опасности перерезать вожжи. Он ждал, когда, дернув за канат, откроют ворота и бросят на арену белый платок — сигнал старта. Император тяжело дышал. Возле него стояла бига, подальше две квадриги. С ними предстояло ему тягаться.

Угрюмым взглядом окинул он возниц. Его кони дрожали от нетерпения. Прядая ушами, прислушивались, косили глазом.

А когда был дан наконец сигнал старта, нервы напряглись до предела. Колесница Нерона помчалась вместе с другими. Он несся бездумно и легко, как пыль, которую взметывал. Тучи песка вздымались в воздух, шум ударял в барабанные перепонки, зрители в неистовом восторге орали, вскочив на скамьи. Они уже видели его. Он был впереди в короткой зеленой тунике с засученными рукавами, — император, представитель партии зеленых; вырисовывалась его располневшая фигура, видно было, как он натягивает вожжи и на его гневном лбу отражается решимость. Недалеко от него мчались возницы трех других партий, в белой, красноватой и голубой туниках. Владельцев колесниц лихорадило. А презиравший побежденных народ стоял на его стороне, и все уста выкликали лишь его имя.

Колесницы неслись, и Нерон наслаждался близким успехом. Он прогалопировал мимо низкой стены, разделявшей арену на два ристалища, потом, обогнув мету[36], повернул; у колонны, где сломало шею немало гонщиков, приятная дрожь пробрала его до мозга костей. Все вперед и вперед летел он по арене. И в этом беге упивался жизнью; на память ему приходил отец, награжденный венком циркового возницы, который в молодости не раз участвовал в состязаниях.

Надо было семь раз объехать арену. Заезды отсчитывали семь дельфинов, один из которых исчезал, когда возницы достигали главных ворот. Колесницы растянулись в одну линию. Нерон, изогнувшись, вытянулся, как его кони, которые со ржанием грызли удила; в глазах у них рябило от пыли и усталости, крупы блестели от пота. Гонщики, забыв, что соревнуются с императором, ругались, и их снедало нетерпение, как перед стартом. Все четыре кнута яростно обрушивались на лошадей. Зрители толкались, вступали в драку.

Уже близок был финиш. Мимо статуй и ветвей неслись колесницы, шел последний смертельно опасный заезд. Вырываться вперед так же, как отставать, было рискованно, потому что народ вполне мог убить всякого, обманувшего его ожидания. Громыхали раскаленные оси. Зрители своей волей чуть ли не подталкивали колесницы. Ничего не видя, Нерон таращил глаза. Его кони вдруг шарахнулись в сторону, но одним рывком он направил их по прямой и, взяв невероятный, бешеный темп, первым пришел к финишу.

— Эгей! Эгей! — вне себя кричал он и опомнился, лишь когда его высвободили из пут.

Десять африканских чистокровных жеребцов, которыми он правил, дрожали от напряжения. Он тоже едва держался на ногах.

— Что это? — указывая на финиш, спросил он Эпафродита. — Финиш же отмечен белым мелом, — с трудом выговорил он.

— Это он и есть, — ответил его секретарь.

— Это он и есть, — повторил император, сжимая руками голову. — Куда-то я мчался. — Он оглянулся в растерянности, словно не понимая, куда попал. — Летел, как Икар. Было божественно.

Туника, пропотевшая на его толстом животе, дурно пахла.

Когда он переодевался, обнажилось его расплывшееся, бесформенное тело. Все оно было покрыто коричневыми пятнами.

Вместе с Эпафродитом Нерон сел в лектику. Он молчал. Лицо его выражало упрямство, глаза налились кровью.

Прибыв во дворец, он пошел один в сад. Остановился перед статуей Юпитера.

— Я победил, — тихо сказал он богу. — Венок мой. Если бы ты только видел! Но ты не видишь меня, гордец, не желаешь видеть. А может, гневаешься, потому что я могущественней тебя?

Выпрямившись, с сознанием собственного всесилия посмотрел он на главного бога. Бурю призывал он, молнии, чтобы доказать ему свое могущество.

Нерон прошептал одно слово, и в ушах его прозвучали раскаты грома. Потом он закрыл и открыл глаза, и ему померещилось, будто все небо осветилось молнией.

— Видишь? — спросил он статую.

У Дорифора было теперь мало работы.

От императора он не получал больше стихов. И вместо гекзаметров переписывал хозяйственные ведомости, счета за устройство праздников, которые казна часто отсылала обратно, не имея чем расплатиться.

Игры, состязания пожирали все, и продовольствие, которое привозили из провинций, за несколько недель съедал голодный город. Нужны были деньги, много денег, но откуда их взять? Все храмы в Малой Азии и Греции были опустошены, ограблены солдатами, налоги так возросли, что роптали и богатые и бедные. Народу, который рукоплескал императору, к весне обычно нечего было есть, — корабли с зерном приходили от случая к случаю. Нищие, показывая свои язвы, побирались на улицах, перед храмами, возле мостов, и столько развелось паразитов, что они ходили толпами.

Однажды на Капитолии подняли красное знамя в знак начала войны. Первой из провинций восстала Британия; во главе иценов и тринобантов встала, вооружившись копьем, светловолосая великанша Боудикка. Бурра уже не было в живых, он умер внезапно. Армию Светония Паулина разгромили повстанцы, уничтожили весь девятый легион, и не сразу удалось навести порядок в Британии.

Писец сидел в канцелярии; он знал обо всех событиях, но они не занимали его мыслей. Он отрывал усталый взгляд от бумаг и переводил его на дворец, где жила Поппея.

Зародившееся когда-то в его душе чувство продолжало расти. Ни один день не проходил бесследно. Без смелых мечтаний, которые никогда не сбывались, веселых и грустных происшествий, маленьких ссор и примирений, выдуманных им самим, чтобы заполнить жизнь. Он ткал и ткал им основу, в своей гордыне не считаясь с реальностью. С Поппеей он говорил лишь тогда, в саду. Больше и не хотел. Оберегал свою мечту от нового удара. Но все-таки прогуливался каждый вечер у озера по незабвенной аллее, весь во власти преступной похоти, и удивлялся, почему встречные не показывают на него пальцем, не замечают совершаемых им преступлений.