Вот почему в присутствии людей был он очень робок и молчалив. Дорифору казалось, его выдают бурлившие в нем страсти и всем кругом все известно. Но никто ничего не знал. Поппея едва ли его помнила. При встрече, возлежа в лектике, она не замечала писца. Иногда как будто даже смотрела на него, силясь припомнить, кто этот незнакомец. Тогда Дорифор краснел с сознанием тайной вины. Прибавлял шагу, притворяясь, будто не видит ее.

А Поппея скучала. Знаток любовного искусства, женщина, испытавшая все на свете, она чувствовала пресыщение. Этот юноша мог бы вызвать у нее интерес. Если бы она разгадала его тайну, то, верно, еще раз окунулась бы в жгучую терпкую весну, открыла ему объятия и, сомкнув глаза, позволила покрыть поцелуями свое тело. Но молодость нема.

Дорифор долго не выходил из своей роли. Притворялся высокомерным, словно не замечая ничего вокруг.

Но однажды, придя в отчаяние, — несмотря на все ухищрения, он целые недели и месяцы не видел Поппеи, — робкий в своей целомудренной любви, трепетавший при мысли о новой встрече, он без зова пошел в императорский дворец.

Стража, узнав, пропустила его.

Никто не попадался ему навстречу. Опустошенный, печальный, брел он по залам. Забыл застегнуть даже пряжку на башмаке. Сам не знал, что будет делать.

В зале, где когда-то Нерон и Поппея беседовали с ним, он остановился, впитывая в себя сохраненный мебелью аромат минувших дней. Потом, будто в поисках чего-то, направился дальше и, переходя из комнаты в комнату, попал наконец в спальную Поппеи.

Там, помедлив немного, он припал к кровати и, словно оказавшись перед могилой возлюбленной, горько зарыдал. Давно накопившиеся чувства нашли теперь выход, прорвались наружу. Дорифор ждал безнадежно, бесцельно, а между тем спустились сумерки и постепенно стемнело.

Вечером Нерон увидел его в спальной.

Гнев императора вспыхнул мгновенно.

Через минуту писца уже схватили два раба.

— Здесь, — сказал им император.

Слуги что-то поднесли Дорифору. Он знал, что это. Взяв в рот, жадно впился зубами в смерть.

Потом безмолвно вытянулся у кровати.

Нерон привел Поппею.

— Кто это? — с улыбкой спросил он.

— Понятия не имею, — ответила она. — Какой-то юноша.

— Ты не знаешь его?

— Нет.

— Подумай немного.

— Ах, да, писец, — с трудом припомнив, сказала Поппея. — Тот, что переписывал твои стихи. Однажды как будто я беседовала с ним. В саду, — прибавила она.

Поппея смотрела на Дорифора. Пряди волос спадали на его юный лоб. Вдруг перед ней открылись дали, и она поняла все, что скрывал писец.

— За что? — спросила она.

— За то, что вошел сюда.

— Несчастный, — с искренней жалостью проговорила она и, грустная, удрученная, прошептала едва слышно: — Что ты наделал!

— Я покарал его.

— Этого не следовало делать, — заметила она, с омерзением отвернувшись от Нерона.

Впервые почувствовала Поппея к нему отвращение. Раньше лишь презирала его.

— Ты любила писца? — спросил император.

— Нет, не любила, — твердо ответила она.

— А почему тогда?..

— Зря ты... — сказала Поппея.

От ее слов повеяло безысходной тоской, заразившей Нерона. Он хотел обнять Поппею, но она отстранилась. Опустила голову.

А потом долго думала о Дорифоре.

Император понимал, что поступил опрометчиво и только возложил на себя новое бремя. Он сожалел о случившемся.

— Это был смельчак, — сказал он себе в успокоение.

Нерон продолжал участвовать в ристалищах. Но успех изменил ему, теперь его преследовали неудачи. Однажды он плохо стартовал: упав на арене с колесницы, рассек себе лоб, его освистали. Но он уже не признавал соперников. Одним мановением руки останавливал колесницы и провозглашал себя победителем.

Однажды император возвратился во дворец мрачный. Он приехал к финишу последним, даже судьи не смогли ему помочь. И в отчаянии сокрушил статуи победителей, украшавшие цирк. Поппея упрекнула его в том, что он редко бывает дома. Нерон молчал, постукивая плеткой по столу.

— Оставь, — сказала она.

— Что?

— Все. Видишь, это тебе не к лицу. — И со скучающим видом прибавила: — Вечно побеждают другие.

Нерон не поверил своим ушам.

— Кого побеждают?

— Тебя, — поджав губы, ответила она. — Поистине смешно. Все смеются.

«Поппея пошутила, — подумал он, — и тут же возьмет свои слова обратно».

— Над тобой смеются, да, над тобой. — И она указала на него — императора, сидевшего в костюме возницы, в окованных железом сапогах, доходящих до бедер, с кнутом в руке.

И долго потешалась над ним.

В другой раз Нерон напустился на нее:

— Ты плакала.

— Нет.

— Ты грустная, — пытливо заглядывая ей в лицо, сказал он, — Дорифор?

— Что ты, его уже нет в живых, — ответила она. — Можешь не беспокоиться.

Теперь Поппея вертела им, как хотела. За ее спиной стоял союзник, Дорифор, мертвый возлюбленный, как раньше Британик, мертвый поэт.

И Нерон мучительно метался между двумя мертвецами. Его преследовал страх, и он избегал людей. Всюду мерещились ему доносчики, следившие за ним по чьему-то тайному приказу. Он готов был уже сдаться, лишь бы его оставили в покое. Какие-то подозрительные люди шли за ним. С неослабевающей, сладострастной дрожью ждал он, чтобы его схватили, твердой рукой повели куда-то, навстречу судьбе. Но прохожие спокойно продолжали свой путь.

Однако больше всего он страдал от того, что не мог говорить с Поппеей. Чтобы помириться с ней, не оставалось ничего другого. И он отдал приказ об убийстве Октавии.

Октавию в шестилетнем возрасте отдали замуж за Клавдия Силана, потом, когда ей минуло одиннадцать, на ней женился Нерон. Она потеряла отца и брата, затем четыре года провела в изгнании, в слезах и страхе, среди чужих людей. Когда ей было восемнадцать, на мрачном острове прекратились ее страдания.

Голову Октавии привезли в Рим. Поппея пожелала посмотреть на нее.

Лицо Октавии было бледным и грустным. Черные волосы, как при жизни, наивно ниспадали на лоб. Глаза остались открытыми.

Поппея долго с ненавистью глядела на нее.

Покойница некоторое время выдерживала ее взгляд. Но потом, словно устав от борьбы, сомкнула веки.

Умерла во второй раз.

На Тибре стояло готовое к отправлению буксирное судно, которому предстояло везти ткани, одежду, обувь, посуду и прочее в Лондиний[37], бедствующему британскому народу, обносившемуся и обнищавшему во время войны.

Едва отчалил этот корабль, как приплыл парусник с бурдюками и бочками греческого вина. Раздавались свистки, оживился берег, портовые склады. Грузчики таскали на плечах и головах тяжелую ношу, с ними в ожидании товаров перекликались торговцы. Галера, доставившая из Александрии льняные ткани и арабские пряности, разгружалась при свете факелов. Приплыли разные люди с Востока; они смотрели на простиравшийся перед ними город и через переводчиков пытались объясниться на берегу с римлянами. Это был пестрый люд из провинций, презираемый даже нищими.

Спустилась ночь. Светился только извивающийся буквой «S» Тибр и несколько масляных ламп.

Потом бросил якорь еще один корабль, на котором прибыли в Рим моряки мизенского флота.

Причалив с оглушительным шумом, руганью, бранью, они в беспорядке высыпали на берег и небольшими группами, по трое, четверо, отправились в город.

Вид у них был устрашающий. Лица изуродованы шрамами и царапинами. На загорелых шеях бусы, талисманы, спасающие от бурь, в ушах серьги. Руки покрыты татуировкой. — разнообразные рисунки, но везде якорь, корабль. В моряки шел отпетый народ, у кого все достояние не превышало тысячи восьмисот сестерциев; остальные предпочитали наниматься в пехоту или конницу, так как служба там была легче.

Два коренастых моряка, прежде прятавшихся в складах, ждали корабль у причала.