Нежный инструмент, напоминавший по форме сердце, он долго держал в руках робко, почтительно; наконец спрятал под плащ. На этой кифаре собирался играть он в Египте.

Нерон и Эпафродит уже приготовились к бегству, когда из дальних покоев донесся шум, шум приближающихся неверных шагов.

Это шел Спор в помятом ночном одеянии. Проснувшись от криков бунтовщиков, он хотел уйти из дворца. Но парадную лестницу уже запрудили солдаты, он не смог выбраться. И умолял, чтобы император взял его с собой.

В полной тьме спустились они по узкой винтовой лестнице, ведшей в каморки рабов. Обнаружив там нескольких спящих наемников, разбудили их, а так как все выходы были отрезаны, приказали пробить ход в стене. Через него все трое ползком выбрались в сад. Сонный Спор брел хныча; поломавшись, он натянул на себя тогу; за ним шёл Нерон; Эпафродит показывал дорогу.

Когда они добрались до Палатинского холма, перед ними открылся весь Рим, но казалось, там не происходит ничего особенного, тревожного. Лишь больше обычного, пожалуй, суетились люди. Разговаривали.

— Возница?! — воскликнул кто-то, когда они проходили мимо. — Мне он нравился.

— Да он был просто-напросто сумасшедший, — сказал другой. — Играл, пел. Этого у него не отнимешь.

— Слышишь? — подтолкнул Нерон Эпафродита.

Случайно услышанный разговор настолько успокоил императора, что он уже решил вернуться во дворец, но секретарь, лучше разбиравшийся в обстановке, схватив за руку, повел его дальше.

Всюду в ночной тьме, словно в преддверии больших событий, не прекращалось движение. Переговаривались какие-то подозрительные личности, слонявшиеся по Риму солдаты. На Пинцианском и Ватиканском холмах загорелись огни. Позже, выйдя на берег Тибра, император и его спутники наткнулись на несколько трупов, услышали издали тихое ржание лошадей, цоканье копыт и таинственный гул невидимой на расстоянии толпы. Теперь Нерон не говорил ни слова. Молча шел, ускоряя шаг. Его объял такой страх, что он вынужден был опираться на руку секретаря. В безлунной ночи их никто не заметил. Беспрепятственно выбрались они из города и зашагали по обсаженной оливами дороге, вдыхая сладкий сильный аромат. Там уже не было ни души. До зари не встретили они никого.

Недалеко от Рима, на Виа Салариа, где тянулись красивые дачи и виллы, жил вольноотпущенник Фаон.

Прежде он служил в императорской казне и за несколько лет нажил значительное состояние — полтора миллиона сестерциев. Он мог бы еще больше разбогатеть, но удовольствовался тем, что имел, распрощался с городской жизнью, расстался с императорским двором, который так крепко привязывает к себе людей, и теперь жил патриархально, хозяйничал в своем имении. Он не скучал в уединении и захолустье и настолько не интересовался происходившими событиями, что не читал даже «Акта диурна».

В тот день, рано встав, Фаон вышел в сад. На нем была туника с засученными рукавами. Здоровое лицо отражало мирный невинный покой ночи. Он возился в саду, снимал гусениц с фруктовых деревьев, поливал гвоздики, нарциссы и гиацинты, выписанные из Африки. Его взгляд с любовью останавливался на пестрых грядках, на гудящих от пчел цветах. Он выглядел довольным и счастливым.

Погуляв немного, Фаон пошел завтракать. Съел простокваши и намазал свежим медом белый калач. Вдруг застучали в калитку.

Он сам пошел посмотреть, кто идет. У ограды стоял с растерянным видом приземистый толстый возница.

— Фаон, — позвал он.

Незнакомец, робкий, испуганный, словно за ним гнались, жался к калитке, как скулящая с трогательной преданностью собака. Подбородок его оброс рыжей щетиной. Позади него стояли еще двое; их Фаон тоже не узнал.

— Открой, — умолял возница, с нетерпением посматривая на засов.

Тут Фаону показалось, что он слышит голос императора.

Смущенно поклонившись, открыл он дверцу.

— Тише, — сказал Эпафродит. — Пойдемте в сад. Все пути отрезаны, — пояснил он хозяину.

Все еще не понимая, в чем дело, Фаон повел гостей мимо садка для рыбы к столу, над которым склонились деревья.

— Как здесь красиво, — обведя взглядом сад, хмуро пробормотал Нерон себе под нос.

Деревья трепетали на легком ветру. Своими зелеными легкими они жадно вбирали утреннюю свежесть, так как день обещал быть знойным и уже чувствовалось приближение полуденного жара. Земля, песок дышали тяжело и шумно, словно запыхавшийся человек. Наверху, в ослепительно ярком небе, внизу, в сумраке кустов, звенела жизнь с ее таинственной возней, множеством тихих шорохов. Мухи копошились на комьях земли, которые казались живыми; ползали жуки с металлически-синими и эмалево-зелеными крыльями; к тяжелым гроздьям винограда летели пчелы с ближайшей пасеки и, резвясь, собирали нектар; кружились и мотыльки, как мираж зноя, порхая среди ярких цветов, потом исчезали безмолвно, словно наваждение, так что следившему за ними чудилось, будто он заблуждается, с ним играли лишь причудливые легкие призраки.

Фаон стал угощать императора, но тот не захотел есть. Попросил только глоток воды.

Но и к воде не притронулся. Испугался, что она отравлена. Лег на землю и, прильнув к оставшейся после поливки лужице, пил из нее жадно и долго.

— Спать хочется, — не вставая, пробормотал он.

Растянувшись на траве, он уснул, не обтерев грязного рта и не сняв с головы большой кожаной шляпы.

Среди благоуханных трав, дикого укропа, на завивающихся лозах покоилась его страшная голова. Солнце, прошив листву, высушило черные брызги на губах Нерона, ставших серыми; оно жгло ему шею, опаляло нос, но разбудить не могло. Непривычный к трудностям и уставший с дороги, он проспал крепким сном до самого вечера.

Лишь теперь узнал Фаон, что привело к нему императора. Сенат объявил Нерона врагом отечества, как матереубийцу приговорил к казни, и восставшие уже разыскивали его повсюду. Сюда он зашел ненадолго; погодя, при первой возможности, отправится дальше.

Но когда солнце приготовилось принести вечернюю жертву, мимо сада по Виа Салариа проскакало несколько всадников и потом еще больше их свернуло к вилле. Фаон боялся тоже попасть в беду, и Эпафродит решил разбудить императора.

Он дотронулся до плеча спящего. Нерон с трудом очнулся, зябко поеживаясь и щурясь.

— Где я? — захмелев от сна, спросил он.

При виде костюма возницы, меча на поясе он не узнал сам себя. Пробормотал, дрожа:

— Кто я? — И под взглядом Эпафродита продолжал: — Не понимаю, ничего не понимаю. — Он улыбнулся. — Кто сейчас говорит? Во мне говорит кто-то, я слышу его голос.

Фаону стало жаль его.

— Ах, это он говорит. Всегда он, — судорожно сжимая его руку, пролепетал Нерон. — Ты говоришь в моей груди и моими устами, а я не переношу твоего голоса и мыслей. Кто-то другой говорит во мне. Пусть замолчит. Замолчи. Сделайте что-нибудь. Вечно он...

Эпафродит и Спор подошли к нему поближе.

— Скажите, что все это значит? — с мольбой обратился к ним император. — Я уже ничего не понимаю. А ты, — он посмотрел на Фаона, — сожми мне руку, еще крепче. Чувствую, что ты человек. И это хорошо. В твоей руке пульсирует кровь, в глазах твоих, как и в моих, жизнь. Кто бы ты ни был, не покидай, не прогоняй меня никогда. Иначе мне конец. За тебя я буду цепляться. А если куда-нибудь убежишь, пришли ко мне на худой конец собаку, я буду держать ее за ухо, пока не умру. Пусть хоть она живет.

— Он бредит, — сказал Эпафродит.

— Ты человек, — продолжал Нерон, обращаясь к Фаону, — но хороший ли человек? Если счастлив, — значит, хороший. А если несчастлив, — значит, плохой, очень плохой. Знаешь, у меня часто болела голова, я метался в смятении, не знал, куда мне податься. Но разве я плохой из-за этого? — Слезы выступили у него на глазах, и, положив голову на плечо Фаону, он ухватился за его руку. — Боги недобрые. Я очень много страдал.

Эпафродит силой оторвал Нерона от вольноотпущенника, с трудом поставил его на ноги, сказав, что надо немедленно уйти отсюда, иначе всем им конец. В жарких лучах предзакатного солнца император, спотыкаясь, поплелся за секретарем. Но внезапно остановился.