Осип Петухов захлопал в ладоши, прося толпу поддержать его, но люди не пошевелились.

– И так будет со всеми кулаками! – разошелся Лупиков. – Все отойдет колхозам! Хватит сидеть по хатам и дрожать над своим богатством!

– Люди добрые! – обратился к людям Федор, несмотря на вопли чекиста. – Простите меня, если кого-то обидел, и не поминайте лихом!

Мужчина низко поклонился. Женщины расплакались.

– И меня не вспоминайте плохим словом! – сказала Оксана. Она поклонилась, приложив руку к груди. Цветастый платок сполз у женщины с головы, открыв черные, без малейшего проблеска седины волосы. Голова обвита толстой блестящей косой; на шее – ряд красных бус, взгляд черных глаз – смелый, гордый, свободный. И сама удивительно красивая, настоящая украинка. – Простите, если что-то было не так! Прощайте!

– Брат! Федор! – не удержался Павел Серафимович. – Вы еще вернетесь!

– Нет. Мы не вернемся. – Федор остановил взгляд на брате, ободряюще улыбнулся. – Теперь я враг народа, кулак. И моя вина лишь в том, что я слишком много работал и любил родную землицу, а теперь не захотел трудиться на чужой земле.

– Сгниешь на каторге! – закричал Лупиков.

– Лучше сгнить, чем прогнуться под такой гнидой, как ты! – сказал Федор и плюнул прямо в лицо коммуниста.

Лупиков привычным движением потянулся за оружием. Вспомнил, что кобура пустая, вытер лицо рукавом.

– Вот теперь у меня не осталось ни капли сомнения, что это ты хотел меня убить! – прорычал он с ненавистью.

Федор будто не услышал его. Он вместе с женой обернулся к своей усадьбе, супруги поклонились, в последний раз бросив взгляд на дом, которого у них уже не было.

– Прощайте! – сказали Черножуковы еще раз, а человек с ружьем дал команду садиться на сани.

– Взяли все необходимые вещи? – спросил он.

Федор с женой молча сели на сани.

– Брат, я знаю, что ты вернешься! – крикнул Павел Серафимович, когда лошади двинулись с места. – Я буду тебя ждать! Всегда!

– Все возможно! – донесся до него голос брата. Федор с Оксаной махали на прощание руками, пока не исчезли из поля зрения.

Варя тихонько плакала, припав к Ольгиному плечу, а Павел Серафимович еще долго стоял посреди улицы с шапкой в руках. Он до боли в глазах всматривался в белое пространство, где исчез его брат, надеясь, что, может, все изменится и его сейчас отпустят. И только когда Лупиков попросил дать дорогу лошадям, будто во сне, пошел к толпе.

Из хаты вынесли все добро. Выгнали из хлева скот, потянули коров на веревке в колхозные конюшни. Впереди вел коня Михаил, на санях которого везли нажитое его родным дядькой. За ним – еще одни сани, дальше Петуховы тянули коров, которые подняли рев, чувствуя беду. Колонну замыкал Лупиков, ведя холеных и ухоженных лошадей.

Толпа тихо зашумела:

– Что же с ними будет?

– В Сибирь повезут.

– Я слышала, что позволяют на семью брать лишь тридцать два килограмма груза. И что можно взять для жизни в один узелок?

– От людей в городе слышал, что семьи сажают в товарные вагоны и везут аж в Архангельскую область.

– А где это? Далеко?

– Где-то на севере.

– Там же холодно.

– Еще как! Живут бедняги в деревянных бараках.

– Разве ж там согреешься?

– То-то и оно! Болеют люди, мрут.

– Может, это все болтовня?

– Чистая правда! Слышал от умных людей, те не соврут.

– Да поможет им Бог! Может, и выживут да когда-нибудь вернутся.

– Как знать…

– Вот и все, – с грустью сказал Павел Серафимович, надевая шапку. – Накинули коммуняки петлю на наши шеи. Накинули, а теперь будут натягивать веревку.

– Идем домой, – тихо позвала Варя. – Холодно.

– Что ты хочешь? – вздохнул Павел Серафимович. – Февраль месяц.

Павел Серафимович пытался не ходить по улице, где недавно жил брат Федор и куда на следующий день после его выселения перебрался погорелец Лупиков. Слишком свежей и жгучей раной были воспоминания. По ночам Павел Черножуков стал плохо спать. Часто вспоминал детство, юность, настоящую братскую поддержку. Гордые все Черножуковы. Да гордость ли это или чувство собственного достоинства? Ощущение хозяина? Нежелание склонять голову перед дрянью? Или все вместе? Все то, что живет веками в крови настоящего украинца? И Оксана, его жена, такая же непокорная, свободолюбивая, гордая и преданная. Не испугалась, не склонила голову, не проронила ни слезинки. Как декабристка, пошла за мужем неизвестно куда, покинув родное гнездышко. Где они сейчас? Куда забросила их лихая доля? Смогут ли подать о себе весточку? И что ожидает семью Павла Серафимовича? Тоже показательное раскулачивание? Высылка?

Столько вопросов – и ни одного ответа. Мысли роятся, гудят пчелиным роем в голове. Жить все время в напряжении, в ожидании беды очень тяжело. Неизвестность гнетет, мешает не только работать, но и дышать. Михаил делает вид, что не видит или не знает родителей. Больно даже думать об этом. А каково матери? Держится мужественно, но, наверное, сохнет материнское сердце, рвется на куски. И сам сын не заходит, и детей своих не приводит в гости. Можно было бы пойти к ним самим, но не навредит ли такой визит его семье? Они теперь на противоположных сторонах: сын – комсомолец, колхозник, родители – кулаки, враги советской власти, кровопийцы. А кровь у них одна, родная. Люди чешут языки, обсуждая их отношения. Но это не так важно. Понять бы сына – и то стало бы легче. Что побуждало его кичиться перед людьми, сбрасывая крест с церкви? Думал, что сделал доброе дело? И не побоялся гнева Божьего. Ох, сынок, сынок, когда мы тебя не доглядели? В роде Черножуковых никогда не было предателей, значит, мир перевернулся, что ли? Или жизни светлой за…повской захотелось? Испокон веков Черножуковы уважали родителей и дедов. Михаил все изменил. Или перечеркнул? Кто даст ответ? Ох, сын, сын! Сколько же боли от тебя! Безудержной, жгучей, страшной. Единственный сын, наследник фамилии, которую односельчане уже не будут произносить с уважением и почетом. И выйдет ли что-то путевое из этих колхозов, в которые Михаил поперся одним из первых?

За селом построили конюшни для скота, к ним прилепили кое-как сооруженный амбар для хранения зерна и комнатушку для кухни. Начали забирать скот у тех, кто записался в коммуну. Коровы ревут так, что на все село слышно. Привыкли к своим хозяевам, а их заперли в одном большом коровнике. Лошади выносливее и терпеливее, переносят волнение почти молча. Наверное, вскоре скот Черножуковых окажется тоже там, в общественной собственности, и так же будет страдать, вспоминая теплые домашние конюшни, душистое сено, заботливые нежные руки хозяев. Напрасно надеяться на что-то другое, поскольку недавно Лупиков со своими шавками обошел дворы всех единоличников. Все перемеряли, пересчитали, переписали. Понятно и без слов: их подготовили к раскулачиванию, а то и к выселению. Остается вопрос времени: когда? Не менее болезненный: кого? Пусть бы главу семейства Черножуковых выселили или заслали на север, а других не трогали. Павел Серафимович иногда уже жалел, что отписал часть земли и хозяйства младшей дочке, неосознанно зачислив ее также во враги советского государства. Что будет с ней, если вышлют из дома? Она же не выживет! А со старой немощной матерью? А с Гордеем? С его детьми? Неужели поднимется рука отобрать все у семьи, где есть маленькие дети? Или для коммуняк нет ничего святого? Иногда кажется, что, возможно, лучше тем, кому Бог не послал детей. Неизвестно, что случилось бы с детьми Федора, если бы они у него были.

Павел Серафимович поднялся с кровати: камень вместо подушки нестерпимо давил на ухо. Мужчина подошел к окну. На улице сплошная непроглядная темень. Точно такая же, как и на душе. Дремали опечаленные хатки. Село погрязло, запуталось в паутине новых событий и нововведений, и нельзя было шагу ступить, чтобы не нарушить эту паутину, которую сплели новые люди своими бумагами, приказами, законами и лозунгами. И только ночь давала время для отдыха и размышлений.