Павел Серафимович чувствовал себя так, словно перед ним закрылись все двери, оставив его за каменными воротами, где нет ни окон, ни дверей, лишь пустые, холодные стены…

Лупиков еще не до конца понял разъяснения, которые им дали в начале февраля, когда опять получил новые. Тогда, в начале месяца, на совещании он записал высказывания докладчика о неправильной политике тех, которые «оставили дело коллективизации и сконцентрировали свои усилия на раскулачивании». А дальше он успел записать такую цитату: «Политика партии состоит не из голого раскулачивания, а из развития колхозного движения, результатом и частью которого является раскулачивание». Не до конца поняв, как действовать, вернулся Иван Михайлович с совещания, на которое ездил вместе с парторгом. Хотелось попросить разъяснений у Кузьмы Петровича, но это подорвало бы его собственный авторитет как руководителя. Поэтому Иван Михайлович решил дома на свежую голову еще раз перечитать свои заметки. Чем дольше вчитывался в выражения, тем больше находил противоречий, которые вызывали непонимание приказов. Несколько дней Лупиков пережевывал, переваривал каждое слово, пытаясь их осмыслить. Потом решил проводить раскулачивание и дальше, параллельно создавая новое общественное хозяйство. Сама судьба послала ему случай показать решительность. Выселение одной семьи Черножуковых должно было внушить страх перед властью. Нужно было действовать жестко, чтобы доказать кулакам: пощады не будет, пришел конец кровопийцам.

По расчету Ивана Михайловича, раскулачивание Федора состоялось по всем законам, показательно, что должно было дать толчок для тех единоличников, которые еще колебались. Так нет же! Только одна семья, испугавшись неизбежного выселения, принесла заявление, да и то лишь потому, что в ней было много несовершеннолетних детей. Следующим на показательном раскулачивании должен был стать Павел Черножуков. Лупиков уже принял для себя решение: если Павел не станет сопротивляться и отдаст все в колхоз, то может остаться в селе. Пусть живет в доме дочки или в хате со своей старухой. Надо же показать терпимость советской власти даже к кулакам. Иван Михайлович уже и день наметил, когда нагрянет к Павлу Черножукову, но накануне его опять пригласили на совещание в область. Сначала присутствующих детально ознакомили со статьей товарища Сталина «Головокружение от успехов», опубликованной в газете «Правда» второго марта. Сталин осудил перегибы при принятии крестьян в колхозы. Иосиф Виссарионович в своей статье признал нарушение принципа добровольности вступления в колхозы, возложив всю вину на членов комиссий по раскулачиванию, раскрыв их злоупотребления. Указав на недостатки, товарищ Сталин остался категоричным по отношению к кулакам, подчеркнув, что кулака надо ликвидировать.

Лупиков и сам все тщательно записывал за докладчиком, и парторгу приказал записывать. В перерывах между заседаниями он подходил к однопартийцам, бойко обсуждавшим новую статью Сталина, прислушивался к каждому слову. Из всего услышанного сделал вывод: не нужно принимать радикальных решений, по крайней мере сейчас, надо оставить кулаков в покое и больше уделить внимания организационным вопросам, подготовиться к посевной кампании. Уже в конце дня их поодиночке вызывали в кабинеты, где ругали за перегибы и предупреждали о личной ответственности. Что же, Павлу Черножукову повезло. Пока будет сидеть в своей норе. Впрочем, нужно и в дальнейшем вести разъяснительную работу среди населения. Пусть потихоньку, помаленьку, но пишут заявления. А нарываться на гнев руководства нет ни смысла, ни желания. Если товарищ Сталин принял такое решение, то оно правильное. Разве может быть в этом какое-то сомнение?

Варя только что вышла из бабушкиной хаты, как во двор протолкнулся сначала огромный узел, а за ним – Ольга. Женщина бросила охапку сена, перетянутую веревками, на прочищенную от снега дорожку, выдохнула:

– Еле доперла!

– Куда ты его тянешь? – улыбнулась Варя, увидев запыхавшуюся сестру, у которой полные щеки раскраснелись и стали похожими на два спелых помидора.

– Сначала дай попить, – попросила сестра.

– Идем в хату, – пригласила Варя. – Ко мне или к родителям? – спросила она, потому что бабушкина хатка теперь была посредине, по одну сторону – родительский дом, по другую – Вари с Василием.

– К родителям привычнее, – ответила Ольга.

– Оля, пообедаешь с нами? – гостеприимно спросила мать.

– Только водички попью, – ответила дочка.

– Ты так редко к нам заходишь, – беззлобно упрекнул отец.

– А когда мне ходить? – сказала Ольга, осушив полную кружку воды. – Мои старики как дома что-то сделать, в поле работать или детей смотреть, так сразу немощные и хилые, а на работу в колхоз бегут как кони. Впереди табуна мой Иван, а они – за ним. Как утром услышали гармошку Михаила, бросают ложки и, будто голый в баню, спешат на работу. Или им там медом намазано? Говорят, хлеб зарабатывать идем. Свое поле отдали, теперь на чужом будут вкалывать. Увидим, что заработают. Может, столько, что и в амбар зерно не поместится? Двух коров отдали в колхоз, одна из них – стельная. Я упала, когда коров забирали, за ноги ее цеплялась, орала «Не отдам!», да кто меня слушал? Как вспомню тот день – мороз по коже. Оставили нам одну буренку, дети за день это молоко выпьют, да я творога каплю им сделаю, а старики прибегут вечером домой и по горшкам заглядывают. Еще и недовольны. Спрашивают: «Ты за день все молоко выпила, лентяйка?» Это я лентяйка? С утра до вечера на ногах.

– Тебя не гонят на работу? – поинтересовался отец.

– Уже не раз приходил в хату Лупиков. Хочет видеть меня на работе.

– А ты ему что?

– Говорю: забирай к себе моих детей, нянчи их, а я пойду на работу, – улыбнулась Ольга. – Никуда мне не деться. Придет весна, пойду на посевную.

– А теперь куда метешься? – спросила Варя.

– Слышали, как целыми днями ревут колхозные коровы? Чужую скотинку жалко, а там две моих буренки. Не ходила туда, чтобы не видеть их, чтобы они отвыкли от меня, чтобы не обливалось сердце кровью. Но вот не выдержала, зашла посмотреть, как они там. Ой горе, что я увидела! Бедные коровки померзли, под ними соломы подстелено, как для котенка. Чья-то коровка вывихнула ногу и лежит полувмерзшая в лужу своей мочи. Я побежала по людям, сложили мужики в коровнике кое-какую печку, нанесли дров, так теперь топят.

– А что же председатель колхоза? Для чего его выбирали?

– Он во всем слушается Лупикова, а у самого вместо головы капуста на плечах. Говорит, Лупиков сказал, что скоро придет весна и на улице потеплеет. Я ему: «А если твой За…ков скажет, что весна не придет, то ее не будет?» Стоит как болван, глаза на меня вытаращил. Что с него возьмешь? Жаба – она и есть жаба. В селе же вырос и не понимает, что до весны все коровы подохнут. Вот мы теперь с бабами носим скоту и солому, и сено, потому что худые стали, как скелеты.

– Доруководились, – заметил отец и сокрушенно покачал головой.

– Так я пойду? – сказала Ольга.

– Как там Олеся? – поинтересовалась мать. – Мы к ней наведываемся, но часто не будешь ходить, когда Ониська постоянно дома.

– Днем на работе в колхозе, а придет домой, так и в печи потухло. Вся работа на ней. Хорошо, что с детства к труду приучена, так что в хате чистенько, все украсила своими вышитыми полотенчиками и скатерками. Только живут там свиньи, девчонка убирает, а они пакостят. Да еще и Ониська, когда нажрется самогона, пудит ночью на чистенькую постель. А стирать кому? Олесе!

– Муж хотя бы жалеет? – спросила мать.

– Кто его знает, – пожала плечами Ольга. – Мне не жаловалась.

– Дай-то Бог! – Мать перекрестилась на иконы.

Ольга ушла, перебросив через плечо вязанку сена, и только тогда Варя призналась:

– Мне Олеся жаловалась, что Осип не слишком вежливо ведет себя с ней. Когда трезвый, еще контролирует себя, а как выпьет…