Павел Серафимович повернул голову. На пороге стояла бледная и растерянная Варя.

– Папа, так у нас забрали сенокос? – спросила она.

– Да, доченька, – мрачно ответил отец. – Дали собрать сухое уже сено, поэтому мы с Василием перевезли домой, сложили в ригу.

– А почему я ничего не знала?

– Ласточка, ты тогда была больна.

– Но теперь я здорова. Вы все знали и молчали?

– Потому что не хотели тебя волновать, – объяснил отец.

Варя замерла, словно окаменела. Так и стояла, бледная, растерянная, беспомощная, с широко раскрытыми глазами, в которых застыли слезы.

– А как же моя березовая роща? – Она обвела присутствующих взглядом. – Это же была моя роща. Как… Как они могли?

– Варя, успокойся, – мягко произнес отец. – Проживем как-нибудь. Главное, чтобы ты не болела, чтобы детишки росли здоровыми. Разве в роще счастье?

– Да, – тихо отозвалась Варя. – Было счастье, его отобрали. Имеет ли кто-нибудь право отбирать счастье у других?

– Идем к девочкам! – Маричка подошла к подруге. – Посмотри, какая тележка у них! Это мой крестный подарил Сонечке! Идем покажу! – Она взяла Варю под руку, но та не сдвинулась с места.

– Поможешь мне? – спросила она Маричку. – Хочу детей уложить спать, голова разболелась.

– Конечно! – охотно пообещала подруга.

Рядом во сне тихо сопел Василий, а Варя не спала. Уже давно ночь выкатила на небо луну, рассыпала звезды-цветы, а сон не приходил. В сердце – жгучая обида. Варя до самозабвения любила березовую рощу. Там осталась ее любовь, там она стала женщиной и познала мужчину. До этого времени могла когда угодно пойти туда, где каждое деревце хранило ее секрет. Там можно было мысленно опять почувствовать привкус тайной, но такой сладкой и незабываемой любви. Ее любовь не умерла, она лишь застряла в прошлом, а туда можно было вернуться, если пойти в рощу. Теперь ее нет. И зачем кому-то понадобился небольшой лоскут земли, где растут березки? Для них это лишь кусок отобранной земли, а для нее – частица счастья. Оказывается, можно так легко отнять чужое счастье. Что осталось? Лишь мечты. Есть ночь – и нет преград у мечты. Придется жить воспоминаниями, ночью извлекать их из глубины души, чтобы прожить прошлой любовью какой-то промежуток времени, а когда воскреснет на небе солнце – спрятать все на самое дно. И сберегать не только от посторонних глаз, от нелюбимого мужа, от родителей, но и от самой себя…

Не спалось глубокой ночью Кузьме Петровичу. Тихонько, чтобы не нарушить сон жены, он накинул пиджак, вышел во двор. Полная луна залила все вокруг серебром. Стояла немая тишина. Дремали деревья, даже ветер где-то притаился, чтобы не мешать им выспаться. Кузьма Петрович сел на крыльцо, запыхтел папиросой, сразу же закашлялся. И устал, а не спится. Бесконечные совещания, указания, непосильный план хлебозаготовки. Действительно, план хлебозаготовок стал безразмерным. Основная часть урожая должна распределяться по трудодням. А что распределять, когда нужно выполнить план? Если его выполнить, не останется ничего. Колхозники на себе ощутили ухудшение. За прошлый год большинство из них заработали по сто тридцать трудодней и больше, но с ними рассчитались не полностью. А из этого урожая что давать? Нужно еще и на посев что-то оставить. Что? Даже если учесть то, что сдадут единоличные хозяйства, все равно есть угроза срыва плана.

Появилась тьма нищих, которых здесь называют попрошайками. Город кишит ими. Ходят с протянутой рукой и старые, и молодые женщины, и дети. В городах им мало подают, поэтому попрошайки пошли по селам. Но и здесь людям хорошо как собаке на привязи. Не смогут крестьяне осилить налоги, никак не смогут! А если сдадут, то с чем останутся?

Уже сейчас колхозники начали трудиться без желания. На днях кто-то в веялку засунул палку, веялка поломалась и несколько дней простаивала. На работу идут нехотя, бригадиры ходят по хатам каждое утро и сгоняют людей в колхоз. Дошло до того, что одну женщину, которая выработала меньше всего трудодней, на собрании бригадир в наказание при всем народе облил чернилами. Женщина краснела и плакала от стыда. А в чем ее вина? Конечно, на работу нужно ходить, нельзя прогуливать, но каждый пытается собрать дома урожай на оставшемся куске земли. А еще огороды имеются, тоже нужно все собрать. И хозяйства имеют, ведь надо же не только есть, но и налоги заплатить. И яйца необходимо сдать, и мясо, и деньги где-то взять – в колхозе же деньгами не платят. И дети у каждого дома, а их надо и обуть, и одеть, и в школу в чем-то послать. Жалко, очень жалко ту женщину, облитую чернилами. Лупиков сказал, что все правильно, нужно использовать все средства борьбы с саботажем. Согласен, но какой саботаж у этой несчастной женщины, у которой семеро детей и больной муж?.. Не так ли понимает он, парторг, политику партии?

Сколько уже стоит пустых хат, хозяева которых покинули село? Не одна и не две. А дальше что будет? Города разрастутся, а села исчезнут? Нелегко сбить людей с проторенной годами дороги жизни, но покидают родительские дома. Безысходность толкает на такой шаг, желание спасти не только себя, но и своих детей. И все не выходит из головы вчерашнее совещание. На нем их ознакомили с постановлением ВЦИК[15] и СНК[16] СССР от седьмого августа «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперативов и об укреплении общественной (социалистической) собственности». Этот закон за кражу колхозного имущества предусматривал радикальные меры наказания. Не важно, сколько украли, – расстрел с конфискацией всего имущества. И только при смягчающих обстоятельствах – лишение свободы на срок не менее десяти лет, и тоже с конфискацией. А колхозники воруют. Немного, но какую-то горсточку зерна да и принесут домой в кармане. А как оно будет дальше? Неужели и правда за мешок зерна расстреляют? Люди и так стали злые, а что дальше?

Иван Михайлович четко придерживался указаний, поступавших «сверху». Только ознакомили их с постановлением Луганского бюро горкома КП (б) У от тридцать первого августа тридцать второго года, как уже первого сентября он выполнил указание на месте. Это постановление указывало на недопустимость расходования хлеба на общественное питание в столовых колхозов, а если такой приказ появился, значит, подлежит немедленному выполнению. Выходит, что не хватает государству хлеба, нужно затянуть пояса. С первого дня осени перестали в колхозе кормить людей. Не стало неожиданностью то, что после этого сразу многие крестьяне начали писать заявления о выходе из колхозов. Никак не хотят понять, что не все коту масленица.

Одних заявлений им показалось мало. Старый вояка Пантелеймон, из которого уже труха сыплется, подбил нескольких колхозников написать письмо, как он выразился, «высшему начальству». Лупиков достал из папки скомканную бумажку. На пожелтевшем листке из ученической тетради было написано: «От имени всех хозяйств, которые выбыли из организованных колхозов». Глянь, куда загнули! Уже не от себя, а от имени всех хозяйств пишут! Наглецы! Иван Михайлович вытер платочком лоб, покрывшийся испариной. Как только начинает волноваться, сразу сильно потеет. Вот напасть! Чекист поправил кобуру, продолжил чтение: «Наша местная власть села категорически отказывается возвращать нам сельскохозяйственный инвентарь, живой скот, а также разное имущество, которое мы внесли в колхоз. На нашу просьбу власть отказалась вернуть яровой клин. В колхозе нас перестали кормить, а оставшийся в хозяйстве скот негде выпасать. Все это вызывает большое беспокойство у людей. Просят бедняки, в чем и расписываются три лица за всех. М. Селезнев, М. Руденко, Х. Васильченко». Вот как! За всех расписались и вручили эту писульку ему, чтобы отдал начальству в районе. Идиоты! Лупиков разорвал бумажку на мелкие кусочки. Пусть ждут ответа! И написали письмо не самые работящие. Сам слышал, как насмехался Селезнев, приговаривая: «Так, сказал бедняк, в колхоз пойду, работать не буду». И если бы это была лишь шутка! Идут на работу, чтобы нажраться, а не трудиться. Как только перестали кормить – сразу же написали заявления. Нечего делать, вот и пишут просьбы то принять, то выйти из колхоза. Для них, для их детей все делается!