– Вкусно! – сказала. – А еще дашь?

– Дам, но не сейчас.

– Можно косточку Маше дать?

– Конечно!

– Где моя Маша?

– Действительно, где же кошка? Я ее со вчерашнего вечера не видела.

Варя взяла косточки, вышла во двор.

– Кис-кис-кис! – звала она кошку. Варя заглянула в коровник, прошлась за хатой – кошки нигде не было.

Туман поднял голову, унюхал давно забытый запах, жалобно заскулил. Варя подошла к собаке, подала на ладони мелкие косточки.

– Ешь, пока Маши нет.

Туман еле поднялся. Пес так высох, что едва стоял на дрожащих лапах. Бока у него запали, спина сгорбилась, зад качался из стороны в сторону. Он понюхал ладонь хозяйки, захрустел косточками.

– Что-то ты совсем отощал, – грустно сказала Варя.

Собака мгновенно проглотила еду и снова с надеждой смотрела в глаза. Варя отпустила Тумана с привязи, открыла перед ним калитку.

– Иди, Туман!

Собака, которая всегда просилась, чтобы ее отпустили побегать, получила свободу и не знала, что теперь с ней делать. Покачиваясь, виляя задом, Туман прошелся по двору, посмотрел на хозяйку.

– Иди на волю, мой дружок, – сказала она. – Или выживешь, прибившись к стае одичавших побратимов, или погибнешь свободным.

Туман, будто поняв ее слова, вышел на улицу, в последний раз прощально махнул женщине хвостом и поплелся по пустой улице.

– Прости, Туман, – сказала ему вслед Варя.

Кошка не пришла и завтра, не было ее и на третий день.

– Что ты ее выискиваешь? – нервно спросил Василий, когда Варя в который раз все обыскала, даже лазила на чердак. – Она уже не придет!

– Откуда ты знаешь?

В Вариной голове промелькнула ужасная догадка.

– Сама не догадалась?!

– Так ты…

– Именно так! Не зайца я подстрелил, нет!

– Как ты мог?! – сквозь слезы вскрикнула Варя.

– Я должен был смотреть, как от голода пухнут дети? Я вижу, тебе какая-то кошка дороже детей!

Варя со всего размаха влепила ему звонкую пощечину.

– Не смей больше так говорить! – озверела она. – Сам сделал бы что-то путевое, если о детях заботишься! То на отца надеешься, то кота убьешь! Больше ничего не можешь! Ты не мужик! Ты – тряпка! – кричала она, не помня себя. – Сидишь дома, ни за холодную воду не берешься! Хоть бы какую-то ворону подстрелил! Нашел кого убивать – беззащитную кошку! Пришел домой, охотник чертов!

– Варя, доченька. – Отец обхватил ее сзади. Варя не слышала, как он зашел в хату. – Успокойся. Я что-нибудь придумаю, обещаю!

– Не надо вам ничего делать, – сказал Василий. – Я уже решил: завтра пойду в город искать подработку, если повезет, то найду.

– Куда ты пойдешь? – возразил Павел Серафимович. – Павел уже пошел. И где он сейчас?

– Принял решение – значит, пойду! – заявил Василий. – Собери мне что-нибудь в дорогу, – обратился к жене.

Василий ушел из дома с решительным намерением устроиться на шахту. Он планировал дойти до Лисичанска, до железнодорожного вокзала. От кого-то услышал, что там собираются люди, поэтому, может, кто-нибудь что-нибудь подскажет или посоветует. Соблазняло то, что на шахтах выдавали хлеб не только шахтерам, но и членам их семейств. Павел Серафимович напомнил, что на предприятия берут лишь через оргнаборы, к тому же действовала паспортная система.

– Я все равно попробую правдой или неправдой устроиться на шахту, – настаивал Василий. – В Лисичанске шахтерам на паек дают один килограмм семьсот граммов хлеба, а еще и на неработающих членов семьи по четыреста граммов. Представляете, как бы мы зажили?

– Думаешь, ты один такой умный? – скептически сказал Павел Серафимович. – Там таких, как ты, хоть пруд пруди. Возможно, шахтеры и не бедствуют, но в городах тоже людям не сладко. Слышал, что магазины пустые, за деньги ничего не купишь, а из сел люди туда бегут.

– Если бы никто не мог устроиться, то и не было бы там никого, – настаивал Василий. – Смотришь, кому-то и повезет. Буду надеяться, что посчастливится именно мне.

Василий ушел с надеждой в душе, неся за плечами сумку с буханкой черного хлеба, бутылкой молока и парой портянок. Он вернулся через неделю, уже без всякой надежды, однако с несколькими буханками хлеба в сумке и пудом мякины.

Ольга от кого-то услышала, что вернулся Василий, и сразу пришла узнать, что и как. Собрались Черножуковы в одной хате, закрылись от посторонних, завесили окна.

– Туда шел один, – начал длинный рассказ Василий. – Еще пока встречались сёла, то как-то веселее было, а как видел вывешенный черный флаг, жутко становилось. Нигде ни человека, ни собаки, ни кошки, будто невидимая сила налетела на село и все живое оттуда забрала.

– Так оно и есть, – грустно сказала Ольга.

– А в одном селе, где уже не осталось людей и вывесили черный флаг, заметил человеческую фигуру. Подумал, что поспешили нацепить флаг, потому что есть еще живой человек. Подошел ближе, окликнул его, а мужчина как стоял под деревом, так и стоит. Подхожу ближе, а он висит мертвый на веревке.

– Забыли, что ли, отвезти на кладбище? – опять Ольга.

– Кто знает, – развел руками Василий. – Может, и забыли. – Василий помолчал, дождавшись внимания, продолжил: – А уже ближе к Лисичанску путников стало больше. И откуда только не было людей! Прибывали с надеждой и с Киевщины, и с Полтавщины, и даже с Винниччины!

– Выходит, и там не сладко, – сказал Павел Серафимович.

– Вблизи вокзала, по Лисичанску, на самом вокзале, на платформе – везде ходят люди с вещами за плечами. Некоторые еще ничего себе, другие – ободранные, черные, грязные, в одних лохмотьях. Глянешь на них и удивляешься: как в таких телах еще душа держится? Ей-богу, как привидения, как призраки! Так это те, кто смог с левого берега Северского Донца перебраться на правый.

– Почему не все смогли перебраться? – поинтересовалась Варя.

– Потому что Лисичанск на правом берегу Донца, а берег высокий, не найдешь пологого места. А люди идут какие? Едва живые, обессиленные, отощавшие. По высокому правому берегу тянутся железнодорожные пути, поэтому кое-кто там и нашел свою смерть.

– Попали под поезд? – спросила Варя.

– Да нет! Умирали, еще не взобравшись на гору. Вдоль железнодорожного полотна их столько умерло! Но большая часть остается лежать на тех склонах, между деревьями. Единицы лишь выбирались наверх, но и там не лучше. На вокзале народу – негде курице клюнуть. Между живыми лежат мертвые, и никому нет до них дела, всем безразлично. Кто просит милостыню, того гоняет милиция. Да и кому подавать? Все голодные и ко всему безразличные. Железнодорожники пускают за плату ночевать людей в свои сараи, но разве же все поместятся?! Милиция ходит, прогоняет людей с вокзала, снимает с товарных поездов и выгоняет прочь. Люди уходят и опять возвращаются. А еще больше, скажу я вам, – он понизил голос, – милиция гоняет местных рабочих.

– А их за что? – так же тихо спросил Павел Серафимович.

– Чтобы не видели, сколько там тел на вокзале и сколько мертвых вытаскивают из вагонов, – пояснил Василий. – Чтобы потом не рассказывали людям. Запрещено говорить о голоде.

– Вымирают целые села – и запрещено, – констатировал Павел Серафимович.

– Об устройстве на работу на шахты не может быть и речи.

– Я предупреждал, – не забыл напомнить зятю Черножуков.

– Подружился с Гришкой из России.

– Разве и там уже голодно? – поинтересовался тесть.

– Говорил он, что Поволжье и Кубань очень страдают от голода, – продолжил Василий. – Гришка уже несколько недель до меня по вокзалам ходил. Был он и в Харцызске, там на вокзале такая же картина. Он смекалистый, вот и смог найти небольшую подработку. Гришка договорился с одним милиционером, и тот сообщал ему, когда спецотряды будут собирать трупы на вокзале и вокруг. Тогда мы шли с ним и за буханку хлеба в день помогали бригадам собирать и грузить тела. Благодаря Грише я там не умер от голода, еще и домой немного хлеба привез.