– И куда же они везли умерших?

– Не спрашивайте! – Василий вздохнул. – В Лисичанске есть содовый завод. На его территории – искусственное озеро для отходов завода. Это озеро каустической соды. Туда мы привозили трупы, сбрасывали в озеро – и за минуту тело человека превращалось в тягучую густую жидкость, а через полчаса ничего от человека не оставалось.

– О господи! – Варя перекрестилась.

– Возможно, я бы еще немного подработал там, – признался Василий, – но… Понимаете, специальным командам все равно, мертвый человек или еще дышит. Заставляли подбирать немощных, но еще живых, и бросать в кислоту. Я не смог! Гришка остался, а я отказался. Можете считать меня слабодушным, но не поднялась рука… Человек смотрит на тебя такими глазами, умоляет: «Дайте хоть умереть», – а ты должен его бросить в кислоту?

– Мир ожесточился, – грустно сказала Варя.

– Что там удивляться? – произнесла Ольга. – Вон наши «буксиры» что творят! Уже собрали со дворов все, что можно, даже сеялки, телеги, плуги – все потянули в колхоз. Чем весной пахать огороды?

– Ты скажи лучше, чем засевать, – заметила Варя. – Уже и посевные семена начали отбирать. Хорошо, что я заранее спрятала.

– А где же ты раздобыл мякины? – поинтересовался Павел Серафимович.

– Это уже когда возвращался назад. Днем шел через село, заглянул в крайнюю хату, хотел попроситься погреться и отдохнуть. Там на кровати лежала, закинув руки вверх, мертвая женщина. По бокам у нее – мертвые дети, а посреди хаты стоял вот этот узел. Я развязал его, а там мякина! Возьму, думаю, ведь мертвым он уже не пригодится, а соседи зайдут и заберут.

– Точно не украл? – строго глянул на него тесть.

– Вот вам крест! – Василий перекрестился.

– Мякина пригодится, – сказала Варя. – Муки немного осталось, так можно будет печь хлеб из мякины, добавляя муку. Все-таки на дольше хватит.

– Для тебя, Оля, есть хорошая новость. – Василий загадочно улыбнулся.

– Какая?

– Когда шел домой, неподалеку от Лисичанска встретил бандуриста Данилу.

– А Василько?!

– И мальчик твой с ним, целехонький и здоровый! – торжественно сообщил он.

– Слава тебе, Господи! – перекрестилась. – Как он там? Не молчи уже! Рассказывай! И надо же столько молчать?!

– Невероятно, но я встретил их на дороге! Идут двое навстречу, я не сразу понял, что это они. Почти поравнялись, смотрю, а это Василько ведет слепца!

– Как он там, мой мальчик? – допытывалась Ольга.

– Худенький, но, видно, не голодает. Мы пообедали вместе, они меня угостили таранью и даже кусочек сала дали.

– Спасибо добрым людям, – сказал Павел Серафимович, – что подают им.

– Василько всем передавал приветы, сказал, чтобы за него не беспокоились, они справятся, хотя и гоняют сейчас кобзарей.

– Не говорил, когда в село придут? – спросила Ольга.

– Данила сказал, что не раньше конца лета. Они преодолели большой путь, потому что шли из столицы на Донбасс. Кобзарь сказал, что нет смысла ходить по опустевшим селам, людям нечего подать, поэтому направятся они с Васильком на Донбасс, где заводы и шахты, там народ живет лучше, получает пайки и не умирает от голода. А когда созреет новый урожай, повернут в наши края, надеясь, что в селах будет к этому времени лучшее положение.

– Дай-то боже! – вздохнула Варя.

– А это вот, – Василий достал буханку черного хлеба, – передал маме Василько.

Ольга взяла этот хлеб, поцеловала буханку, не сдержалась. Разрыдалась, полила слезами гостинец от сына.

– Мой мальчик, – плакала она, – мой сынок! Кормилец мой маленький! И когда уже закончится весь этот ужас? Будет ли когда-нибудь конец? Дождусь ли я своего Василька? О Господи! За что нам все это?

– Ну хватит, – сказал Павел Серафимович, – от слез жизнь не улучшится. Благодари Бога, что сохранил Василька, помолись за Данилу, за его добрую душу.

– Хорошо. – Ольга вытерла покрасневшие глаза. – Василий, что еще рассказывал Данила? Какая жизнь в столице?

– Женщины массово приводят и приносят детей в Харьков и там оставляют, – начал Василий. Ольга посмотрела на Варю, отвела в сторону взгляд. – Местная власть мобилизовала дворников в белых халатах, чтобы помогали милиции патрулировать город, находить брошенных детей и направлять их в участок. Данила рассказывал, что этих детишек глухой ночью везут на грузовике на товарный вокзал где-то вблизи Северского Донца, подальше от посторонних глаз. Туда свозят подобранных детей из окружающих городов, везут и крестьян, которые бродят по городу и просят милостыню. Там их сортируют. Кто еще может выжить, того отправляют в бараки на какую-то Голодную Гору или Холодную – уже и забыл, а тех, кто совсем опух, вывозят ночью, тайком. Километров за пятьдесят от города отвезут и где-то в канаве бросают умирать.

– И детей? – Ольга побледнела.

– Да нет же! Я же сказал, что проходят «сортировку», – растолковал Василий, – детей направляют в детдома.

Еще долго горел свет и продолжались разговоры в хате Черножуковых. Ольга отправилась домой в полночь. Она принесла гостинец от сына, еще одну буханку хлеба ей дала сестра, отец поделился мякиной. Ольга сразу спрятала в надежное место мякину и одну буханку. Только после этого зажгла в хате свет. Все спали. Зашла посмотреть, как там свекор. Поднесла ближе лампу – мужчина лежал, закинув голову, с широко открытым ртом, и уже не дышал. Ольга пошла будить Ивана, чтобы вынести тело в сени – во двор нельзя: забежит еще уцелевшая собака и до утра будет грызть.

Утром Варя пошла доить корову. На дворе едва серело, потому она осторожно нащупала ногами ступени крыльца, спустилась, держась за перила. В голове туманилось то ли от слабости, то ли от свежего морозного воздуха. Не успела дойти до коровника, как тишину разорвал неистовый крик Ониськи.

– Ой горе! Ой горе! Люди добрые, что же это творится?! – кричала старуха.

Варя оставила ведерко, выглянула на улицу. Из усадьбы Петуховых доносился крик Ониськи, потом послышались возбужденные мужские голоса. Что-то там у них неладно. Варя зашла к отцу. Павел Серафимович уже проснулся и топил печку.

– Там, у Петуховых, что-то случилось, – сообщила Варя.

– Откуда ты взяла?

– Ониська орет как недорезанная.

– С утра рюмку хватила и кричит, – пробормотал отец. – Сейчас схожу узнаю, чего она расходилась.

Варя подоила корову, смешала сено с соломой, положила в ясли. Сено заканчивалось, солома – тоже. Скоро корову станет нечем кормить, а до весенней травы еще далеко.

– На тебя, Ласка, вся надежда, – сказала Варя, похлопав корову по запавшему боку. Варя с грустью посмотрела в ведро – молока было мало, лишь на дне ведерка, но и то спасение для детей.

Она уже успела процедить молоко и растопить печь, когда в хату вошел Павел Серафимович.

– Что там у нее? – спросила Варя.

Она посмотрела на отца, и плохое предчувствие охватило ее холодом. Он был бледный, растерянный и печальный.

– Горе, Варя. Олеся…

– Что с ней?!

– Повесилась. В сарае. Ониська утром нашла.

Варя расплакалась. Отец обнял ее за плечи, прижал к груди.

– А это не Осип? – сквозь слезы спросила она.

– Нет. Изнутри было на крючок закрыто.

– Но почему? Зачем она это сделала? – сокрушалась Варя. – Такая хорошая девушка… Она еще и на свете не пожила. Что ее заставило?

– Не знаю. Ничего не знаю.

– Ольге надо сообщить.

– Я встретил ее соседа, уже передал.

– Пошли туда.

– Немного погодя. Ты накорми детей, и пойдем вместе, – сказал отец.

Когда Варя зашла в хату Петуховых, Ольга с Иваном уже были там. На столе лежала одетая Олеся. Худенькая, тихая, красивая, спокойная, словно в ризах. Безутешно плакала Ольга, шмыгал носом и мигал покрасневшими глазами Осип. Подвывала Ониська, рядом молча стоял Семен.

– Это ты виноват? – рявкнул Павел Серафимович на Олесиного мужа.

– Да нет, – забормотал испуганно, – я не знаю, почему она…