Обошли вокруг, нашли бухту, где мы стояли, высадились, увидели человечьи следы. Яшка послал стрелков взять аманат-заложников, но они взяли только одного и то, силой. Дикие, как увидели наших людей — давай колотить в бубен, старухи со стариками стали плясать, а после все ушли в горы.

Пока промышленные осматривали остров — случился ветер. Утром хватились — нет судна. Взбежали на гору, видят, «Евдокия», с байдарой под бортом, болтается на волнах в двух милях от острова: то ли с якоря сорвалась, то ли кто-то трос перерезал. А в бухту вошли юркие байдары и осыпали лагерь стрелами. Промышленные дали залп, дикие ушли. Наши стали думать, как жить. Решили — деваться некуда, надо зимовать, промышлять зверя, а как выбираться — видно будет.

Через три дня ветер сменился на противный, а на седьмой, чудным образом, пригнал «Евдокию» в ту самую бухту, откуда была унесена. Чудо порадовало промышленных и так потрясло диких, что они ушли вглубь острова. Яшка Чупров послал за ними десять стрелков под началом чириковского матроса Алексея Беляева. Те нашли алеутское селение, потеряли несколько товарищей и пролили много алеутской крови. После, в Петропавловском остроге, под пыткой показали, что застрелили и утопили пятнадцать человек.

— За что? — не удержавшись, спросил Сысой.

Бочаров проворчал, пошмыгивая влажным носом:

— Отчего люди друг друга убивают!? От непонимания!.. Перезимовали, зверя немного набили и случилась распря.

— Отчего распря-то? — нетерпеливо спросил Сысой.

Бочаров отвечать не спешил, с недовольным видом поводил носом:

— Известное дело, отчего распри! — сказал с раздражением. — Михайле и таким, как он, надо плыть дальше, другим, коли зверя мало, — на известные лайды, третьим — поскорей вернуться… Знаю только, что на Воздвиженье с великой опаской они взяли курс на запад. И носило их штормами полтора месяца, потом выкинуло на скалы, северней устья Камчатки-реки. Все добытые меха утонули. Михайла выбрался на берег с составленными картами за пазухой, да с тем, что было в голове. Вернулись в Петропавловский гарнизон, голь-голью, меньше половины ватаги: тридцать промышленных погибли в море и на островах. И сразу — награда!

В гарнизоне казак Шехудрин донес коменданту, что промышленные жестоко обращались с туземным народом. Передовщик погиб — мореход за все ответчик. Михайлу с промышленными посадили в застенок, карты отняли, все о чем дознались под пытками отправили за Камень. Но государыня, Елизавета Петровна, царствие небесное… Прислала высочайший указ: всех освободить, долги простить, наградить из казны, а Михайлу Неводчикова произвести в подштурманы и определить на службу.

Когда я его знал, он был старей, чем я сейчас, но служил, карты составлял, долго ходил штурманом на «Святом Павле». Талант, он и есть талант…

Сысой, слушая капитана, время от времени дергал язык корабельного колокола. Звон меди стелился по черной воде за бортом и глох в сырой холодной белизне тумана, который то редел, то накатывал плотной волной. На палубе никого не было, пока капитан не звал, матросы и промышленные прятались, отсыпаясь впрок.

— Эти острова называются Ближними, далее — Крысьи, и все они Михайлой пройдены. После Андрияновские острова покажу. Был такой селенгинский купец Андриян Толстых… Слыхали?..

Сысой с Васькой закивали, глядя на Бочарова горящими глазами.

— Это хорошо… Почти тридцать лет прошло, как утонул возле Шипунского мыса. Царствие небесное… Двадцать лет искал неведомую землю к юговостоку от Камчатки. Жизнь на это положил.

Вскоре после Неводчикова, в паях с иркутским купцом Трапезниковым, построил он шитик «Иоанн Богослов» и ушел к островам, где командора с немцами хоронили, но ничего там не добыл, только перезимовал, а летом взял курс юго-восток. Сколько шел — не знаю. Говорили, кончились харч и вода, попали в шторма, ветрами были отнесены к северу и выброшены на острова, которые сейчас зовутся Андрияновскими. На одном из тех островов зимовали два казака, оставшиеся от вояжа архангельского мещанина Петра Башмачникова. С ними Андриян Толстых промышлял, добыл много мехов и к осени благополучно вернулся на Камчатку.

Везуч был в промыслах, но, едва богател, снаряжался к юго-востоку искать новую землю, на то весь капитал спускал и так двадцать лет сряду. В 1761-м году стал судовладельцем галиота «Андриян и Наталья», опять ходил к юговостоку, говорил, видел землю да подойти не смог. Вернулся с едва живым экипажем и разбил галиот у Камчатки… Видать, Господь предупреждал…

Бочаров замолчал, чутко прислушиваясь к волне. Сысой несколько раз, быстрей, чем показывали песочные часы, ударил в колокол:

— Дальше-то что, Митрий Иваныч? — …В 1765 году разбогатевшие купцы Лапин, Шилов, Орехов спустили на воду сразу два галиота, самых больших по тем временам: всего футов на десять короче беринговых. — Снова заговорил Бочаров, будто очнувшись от внимательной задумчивости. — Плотники и работные на верфи говорили, будто видели по ночам призраки. О том сказали купцам-пайщикам. Им бы молебен заказать, а они истолковали слухи, как знак — будто новым судам судьба — дойти до пределов, открытых Чириковым и Берингом, перенять их славу и сделать великие открытия. Не без тщеславного умысла освятили новые галиоты «Святым Петром» и «Святым Павлом». Не думали, что с названиями прежние судьбы перенимают. После уже стали говорить: остерегали, дескать, покойные командоры, являясь на верфи, да не были поняты.

«Святого Петра» отдали под начало Андрияну Толстых. Из старых промышленных с ним никто не хотел идти на юго-восток. Но Андриян на иконе божился, и некоторые спутники свидетельствовали, что видели в последнем вояже белые горы, долины и озера, но нахлынул плотный туман и скрыл от глаз землю, а потом, при больной команде с малым запасом воды, поискали день-другой и повернули на север. И еще говорили, будто, когда Андриян принял «Святого Петра», то зарекся не возвращаться, пока не ступит на ту самую обманную землю, которая когда-то была обозначена на всех картах в четырнадцати градусах и четырнадцати минутах к востоку от Петропавловской бухты.

Сами же купцы-судовладельцы, промышленные и казенный подштурман Афанасий Очередин на «Святом Павле» целый месяц болтались между Охотским и Большерецким острогами, пока не выпили всю, отправленную с ними казенную водку, на опохмелку вытрясли спирт из судового компаса.

Комендант в Большерецке хотел посадить их в тюрьму, но не имел съестного припаса на содержание и вынужден был отправить всех в море.

Андриян Толстых, не обмыв новый галиот, принял на борт сорок промышленных, двух казаков и двадцать камчадалов. 2 августа 1765 года, трезвехонькие, они прошли между Лопаткой и курильским островом, взяли обычный курс — юго-восток. После те, кто остались живы, рассказали, что «Святой Петр» полтора месяца шел морем, но не видел признаков близкой земли. Кончилась вода, кончился съестной припас: собирали дождевую воду, грызли сапоги и ремни. Артель зароптала, после взмолилась… В морехода же, будто бес вселился: день и ночь стоял на штурвале, не ел, не пил, стал черен, как головешка, худ, как щепка. Половина команды слегла, другая взбунтовалась. Связали полоумного Андрияна, заперли в каюте и повернули в обратную сторону. Треть артели перемерла в пути. В октябре те, кто мог выползать на палубу, увидели Шипунский мыс. Но был шторм, надо было уходить от берега, а сил править парусами не было. Стали уговаривать Андрияна встать за штурвал, но он лежал ни жив, ни мертв и никого не хотел видеть.

«Петр» бросил якорь с запада от мыса. Трос лопнул… — Бочаров, плутовато щурясь, шмыгнул носом, оттопырил скрюченный, в мозолях и трещинах, указательный палец, погрозил. — Как и у берингового «Петра». Только того перекинуло через рифы, а этот бросило на скалы. Живыми выбрались только трое, Андриян же в том месте успокоился навеки. Царствие Небесное! — Размашисто перекрестился капитан.

— Так-то все было! — добавил, задумчиво помолчав. — Назвался груздем — полезай в кузов… Кончился шторм, сняли со скалы второго разбитого «Петра»: надстройка разбита, мачта сломана, борт проломлен. Залатали, оснастили, отслужили молебен, снова спустили на воду. И что? В 1771 году лях Беньовский и ссыльный боярин Хрущов угнали его и продали в Макао. Думаю, не было тому галиоту счастья и у нового хозяина, даже если поменял название.

Потому что судьба…

Чириковский же «Святой Павел» много лет ходил исправно и компанейский так же. — Бочаров оживился, ухмыльнулся, подмигнул. — К чему рассказываю? Теперь не тока слушайте, но и умишком пораскиньте… А то ваши, крестьянские дети, явятся на острова и поучают — это грех, да то грех!

Как уже говорил, судовладельцы и вся артель второго «Святого Павла» хорошо обмыли новое судно. Выдворенные из Большерецкого порта, только в конце августа или в сентябре пошли встреч солнцу и пристали к Лисьим островам.

Воевали там, укреплялись на Умнаке и только через пять лет вернулись, но с богатой добычей. Ни Андрияна Толстых, ни Никифора Трапезникова, ни многих других уже не было в живых.

На другой год второй «Святой Павел» ушел на Уналашку под началом морехода Ивана Соловьева, самого удачливого из всех старовояжных штурманов. В 1774 году возле Камчатки его слегка побили, но не сильно. А в 1776-м, когда я с Герасимом Измайловым был еще под надзором, курский купец Шелихов, якутский Лебедев-Ласточкин и камчатский Алин в паях снарядили его искать новые промыслы к востоку от Уналашки, потому что прежние оскудели. И упросили они коменданта отпустить мореходами меня и Герасима Измайлова, который идет за нами на Кадьяк, если не впереди. И дал нам Бог прийти к тем самым горам, о которых мы слышали с малолетства, к которым рвались всю прежнюю жизнь и куда пришли первыми, после чириковского «Святого Павла» и берингового «Святого Петра» через тридцать пять лет. Долго служил тот галиот верой и правдой. Лет десять лет назад казенный штурман Степан Зайков разбил его у Котовых островов да так, что восстановить не смогли…