Бочаров, вспоминая былое, долго молчал, прислушиваясь к плеску волн.

Сысой хотел спросить еще, но он жестом остановил его и в колокол бить не дал. Приложил ладонь к уху:

— Слышишь? — спросил тихо.

Сысой поводил носом туда-сюда, прислушиваясь, пожал плечами.

Тишина!

— Вроде, волна о скалы бьет?! — пробормотал мореход. — Ну-ка, встань на лот!

Сысой бросил за борт размеченный линь с грузом. Когда он лег на дно и ослаб, нагнулся, разглядывая метку.

— Пятнадцать с половиной!

— Где-то близко остров! — проворчал капитан и частыми ударами забил в корабельный колокол. Из кубриков и трюмов стали выползать заспанные матросы. Бочаров поводил по сторонам седой бородой, определяя движение воздуха.

— Фоковые, гротовые — товьсь! — крикнул. И, обернувшись к Сысою: — С Васькой на кливера — бегом!..

На тридцать первый день пути «Финикс» подошел к Уналашке. На семи узких однолючных байдарках к его борту пристали алеуты в перовых парках, в шляпах из бересты. Они ловко управляли своими лодками и на воде выглядели удальцами, но поднявшись на палубу: босые, сутулые, неуклюжие, ходили неуверенно, передвигая ноги, будто у них были спутаны колени.

Бочаров обходился с гостями запросто, шутил и потчевал сладкой кашей.

Те, с непроницаемыми лицами, без жадности поели, выкурили по трубочке, уселись в свои байдарки и уплыли в селение. Вскоре оттуда пришли две большие кожаные лодки с десятью гребцами в каждой. Командовал ими русский промышленный. Большие байдары приняли с «Финикса» трос и отбуксировали его в бухту. Там, на берегу, стоял казенный дом, рядом — врытая в землю казарма, склады срубленные из плавника, и четыре большие полуземлянки — бараборы, покрытые дерном.

Команда и пассажиры стали сходить на берег. Люди делали первые неуверенные шаги по суше, им казалось, что земля качается. Встречали прибывших промышленные, алеуты и управляющий Уналашкинской факторией Емельян Григорьевич Ларионов, давно поджидавший транспорт из Охотска. Он был чисто выбрит, одет в немецкую одежку, камзол плотно облегал важно выпиравший живот, по нему была навешана золотая цепь часов.

От запаха сырого мха и пожухлого тальника у Сысоя закружилась голова.

После тесных кубриков казарма показалась ему просторным дворцом. Получив по чарке из матросского и компанейского пайка, старовояжные, новоприбывшие, ссыльные с женами стали петь и плясать вместе с уналашкинскими промышленными людьми. А те с восторгом смотрели на каторжанок, дарили им меха, и были счастливы, что видят русских женщин.

Среди веселившихся появились алеутки с проколотыми носами и губами, куда по здешней моде были вставлены костяные спицы, цукли или снизки бисера. У некоторых бисер был пришит прямо к ушам. Они с интересом наблюдали русское веселье, сами плясали под односложный мотив «келекеле»: передразнивая зверей и птиц, размахивали руками, вертели головами, начинали ходить как гуси или бегать как куропатки.

Бочаров отпустил команду, а сам остался на судне. Сысой с Васькой потолкались среди веселившихся. Им, крестьянским детям было жаль скотину, оставленную на судне. Они туго набили травой два мешка, Сысой поволок их к причалу, Васька отлучился на минуту и пропал. Сысой долго ждал его, сидя с мешками, не смея взять без спроса большую байдару, привязанную к причалу.

Алеутские однолючки лежали на суше вверх дном, корабельная болталась под бортом «Финикса» на рейде. Наконец к причалу приковылял русский старик, седой как лунь: с волосами до плеч, с пышной белоснежной бородой. Сысой скинул шапку, поздоровавшись, попросил:

— Дедушка, увези меня на судно?!

Старик гулко закашлял, разглядывая его тобольскую шапку, праздничную крестьянскую рубаху, шитую оберегами, опояску с крючковатыми крестами.

— Тобольский?! — проворчал, не ожидая ответа. Столкнул на воду широкую байдару, кряхтя, влез в нее и подал тоболяку весло. Когда они тихо подошли к высокому борту «Финикса» были сумерки. Сверху свесилась капитанская борода. Старик в лодке задрал голову, смеясь беззубым ртом:

— Что, Митька, боишься на берег сходить?

— Бочаров только Бога боится, — просипел капитан и шмыгнул красным носом. Он был уже навеселе.

— А как припомнят тебе вояж Ваньки Соловья?! — затрясся от смеха старик.

Бочаров сбросил штормтрап, уналашкинский дед привязал к нему байдару и, кряхтя, влез на палубу. Следом поднялся Сысой с мешком травы, бросил его на палубу, спустился за другим.

— Тебе же не припоминают, а мне с чего такой почет? Или к тебе притерпелись, сроднились? — проворчал Бочаров и добавил потеплевшим голосом: — Живой еще, Никола? Ну, будь здоров! — И обернулся к Сысою: — Знаешь, кто это? Никола Чупров, брат иркутского купца Яшки Чупрова, что был передовщиком у Неводчикова и первым высадился на остров архипелага. — И к гостю: — Ты же годов на десять старей, чем я?

— Да поболее! — важно изрек старик.

— Во как! — Бочаров подмигнул Сысою. — Вдруг и тебе даст Бог дожить до наших лет, будешь рассказывать, кто тебя учил зелье пить…

— Я давненько не пью ничего крепче чая. Стар стал, — беспечально признался Чупров.

— Табаком никогда не травился, водки на островах годами не нюхал. Поди, здоров как старый сивуч? — пристально оглядел гостя и поскреб пятерней непокрытую лысину.

— Какое здоровье? — смешливо сморщился старик. — Теперь только могила поправит!

Бочаров ухмыльнулся, обернувшись к Сысою:

— Не шибко-то верь, хитер… Лет уж двадцать назад ваш тобольский купец Осокин снарядил за море «Святой Павел». Я был штурманом, Никола — передовщиком. Возле Кадьяка с неделю боролись со штормами, вымотались, чуть переменился ветер — вошли в залив, бросили якорь. Тамошние дикие были злющие, из-за камней нас высмотрели, дождались темноты, чтобы пограбить.

Гляжу, а Никола караул не собирается ставить: сам, говорит, посмотрю. Ладно, думаю, передовщику видней! Среди ночи слышу — храпит, а дикие лезут по якорному канату. Я — за пистоль. А они как завопят… Выскакиваю на палубу — полтора десятка кадьяков с луками и копьями вопят и скачут выше мачт.

Промышленные ружья похватали — что за чертовщина? Наш толмач-алеут вышел босой и, тоже, стал скакать… Это Никола посыпал палубу мелкими гвоздями и спит без караула.

Старик, качнув белой головой, улыбнулся в бороду.

— Ты бы чай заварил да медку принес?! — спохватился Бочаров, оборачиваясь к Сысою.

Молодой тоболяк, стоявший с мешком, бросил его у ног, побежал на камбуз, растопил печь, поставил на огонь котел, вернулся к старикам. Между ними уже шел неторопливый разговор о былом.

— Что в Иркутск не возвращаешься, или хоть в Охотск? — спрашивал Бочаров. — С лихвой выслужил свое.

— Что мне там? — отвечал старик, приглаживая по груди бороду. — Ни родных, ни близких — все забыли… На островах, считай, полвека.

— С кем живешь-то?

— Один, при фактории… Управляющий не обижает — пайковый харч дает, иногда дрова. Живу, слава Богу, при деле.

— У тебя же были дети на Уналашке. Сейчас уже внуки, должны быть?

— Какие дети? — опять добродушно усмехнулся старик. — Настрогал полукровок. Слава Богу, в креолы никто не записался, остались алеутами и родства со мной стыдятся… Не плюют в бороду и за то спасибо.

— Да уж! — с недовольным видом засопел Бочаров. — Нашу кровь испоганить легко, а им-то что делается? Только красивше становятся…

— Не скажи, — тихо заспорил старик. — Природные алеуты куда как выносливей нас и креолов, и глаза у них лучше, и душа чище, — добродушно вздохнул: — Я не в обиде. Оно и лучше… Пусть живут по-своему… Англичане как-то были, удивлялись, что мы открыто сожительствуем с туземками. У них, в колониях, за порчу крови среди природных белых граждан — казнят смертью, — старики помолчали. Чупров глубже вздохнул: — Да, пожито… Сижу у каменки, гляжу на огонь, думаю: все старовояжные перемерли и мне пора.

Чую, стоят за спиной, ждут!

— Ну, завел стариковскую волынку, — проворчал Бочаров. — Расскажи лучше, отчего ты у морехода Ивана Коровина в артели служил простым промышленным. Помнишь, когда я с Соловьевым на Уналашку пришел?

— В каком это году Трапезников и Толстых вернулись с островов с большим богатством? — спросил Чупров. — После еще Никифор ходил на «Николае» и Атху открыл?

— В пятьдесят шестом или седьмом, — поскоблил лысину Бочаров.

— В тот год я выхлопотал в собственность басовский шитик «Капитон»…

— А что, тебе его отдали? — удивленно поднял косматые брови Бочаров. — Купец Серебрянников был еще жив?

— Так я был женат на Емельяна Басова дочке, вот и взял грех на душу, отсудил судно. Ушел на нем к островам законным судовладельцем.

Передовщиком у меня был казак Игнатий Студенцов и еще тридцать семь промышленных: двадцать наших, остальные камчадалы. На Беринговом острове котов в тот год не было, мы и зимовать не стали — пошли встреч солнца и попали в шторм. За Унимаком только землю увидели…

Сысой вспомнил про котел на огне, сбегал на камбуз, заварил чай, принес мед, кружки, поставил перед стариками и сел в стороне, чтобы не мешать разговору. Темнело. Лиц говоривших уже не было видно. Вдали шумел накат прибоя, с берега доносились песни и хохот разгулявшихся пассажиров, бой бубна и звон струн. Гнусавый рожок то и дело заводил удалую песню…

Старики неторопливо вспоминали былую жизнь. И вдруг представилось Сысою, как высокая волна, ударившись о скалистый берег неизвестного острова, покатилась назад, в море, навстречу течению. Гребень ее клокотал, заворачиваясь огромной трубой. … — Сула! — закричали, крестясь, на «Капитоне». Молодой еще Никола Чупров, побледнев, положил румпель на борт. Шитик зарылся носом в нахлынувшую волну, но не перевернулся. Бегущие навстречу друг другу волны с ревом, пеной и брызгами схлестнулись в десятке саженей от судна, взлетели под самое небо и обрушились, заливая людей. Промышленные, стоя на коленях, шапками отчерпывали воду и торопливо крестились — пронесло!