7. Блуждающие в океане

12 апреля, на Василия-землепара, когда на Руси солнце греет пашню до пота и вылезают из берлог медведи, старовояжные передовщики с Карлука, Елового острова, Афогнака, из факторий и одиночек съезжались в Павловскую крепость. Таков был здешний обычай. Повеселевшие от солнца, тощие после зимовки стрелки собрались в казарме, накрывали стол скатертью, ставили иконы и свечи. Последними, по обряду, вошли иеромонахи, на этот раз Ювеналий с Макарием. Промышленные встали, кланяясь им, те поклонились сходу и, соборно помолившись, все вместе стали думать, как жить и вести промыслы.

— Господи, благослови! — крестясь, поднялся Баранов. Он был в урильей парке и дорогих сапогах. — Плохи наши дела, господа промышленные! — сказал с печалью. — Похоронили мы Гаврилу Логиновича, теперь у нас на всю Компанию один мореход и тот по контракту должен строить корабли, искать новые земли, а не воевать. Дай Бог, если удастся уговорить Шильца сопровождать идущие на север партии. А как упрется в букву контракта, да не пойдет? Кому-то надо доставить груз в Якутат и прикрыть ситхинскую партию…

— Я поведу галиот в Якутат! — встал Василий Медведников, кланяясь на три стороны. — Даст Бог, в виду берега, по-за-огороду доставлю груз и партию прикрою.

Промышленные с облегчением вздохнули: никому не хотелось служить при судах на компанейском жалованье. Передовщик Малахов, ругая обедневшие кенайские промыслы, рвался к Якутату и Ситхе, ссылался на слухи, будто Водяной в Кенайской губе проиграл промыслы какой-то нечисти, что коноваловские промышленные видели в Камышатской бухте, у воды сидящим на коряге, бородатого мужика в высокой шапке и зеленом кушаке. С тех самых пор бобра не стало. Малахов стал пересказывать слухи от кенайцев, будто они вытащили из воды сетью покойника, а он на берегу ожил и хохотал над ними…

Баранов поправил ладонью усы и с усмешкой остановил разговорившегося передовщика:

— Нынче в Кенаях вся лебедевская артель. За порядком они присмотрят, но без нашего присутствия нельзя. — Кивнул в дальний угол, где по чину и выслуге стояли молодые промышленные, заматеревший как мужик Васька Васильев, по-юношески стройный Сысой Слободчиков, Прохор Егоров — статный, широкоплечий, темнобородый. Возле троицы, как всегда, — Тимофей Тараканов с бородкой клинышком, в залатанном сюртуке: — Если молодые согласятся вести партию в Кенаи — отпущу под Ситху!

Поговорив о насущных делах и предстоящих промыслах, сход все решенное утвердил. Ювеналий, почитав молитву, поднес на серебряном блюде Животворящий Крест и Святое Евангелие в бархатном переплете.

Передовщики степенно подходили, целуя на верность партиям, Компании и управляющему, промышленные целовали Крест передовщикам. Духовные решение схода благословили. Ювеналий опустил на стол погасшее кадило, улыбаясь, сказал молодым тоболякам:

— И я с вами пойду, разгуляться не дам.

Люди начали люди расходиться, с батареи донесся сигнальный выстрел, караульный со смотровой башни крикнул:

— Галиот, братцы!

Промышленные, кто побойчей и помоложе, вскарабкались на острожные стены, стали махать руками и подбрасывать шапки.

— Еще не время для транспорта, — удивлялись старовояжные.

Толпа высыпала из крепости. В бухту входил шелиховский галиот «Предприятие Святой Александры». Корпус судна был сильно потрепан, на мачте висели кожаные паруса из невыделанных шкур. Галиот ткнулся бортом в причал, на берег сошли бородатые оборванцы в одежде из кож и меха, не похожие ни на матросов, ни на поселенцев, падали на колени, целовали землю:

— Слава Богу, добрались!

Притихшее население крепости изумленно глядело на прибывших.

Баранов уже в новом сюртуке и шляпе, протиснулся вперед. Седобородый передовщик Беляев, которого некоторые старовояжные знали в лицо, чудно называя Баранова господином комендантом, стал рассказывать, что шелиховский галиот был зафрахтован два года назад артелью тульского купца Орехова. В тот год все вольные и казенные штурмана оказались при деле.

Купец и передовщик стали просить охотского коменданта, чтобы разрешил взять на промыслы старовояжного морехода Филиппа Мухоплева. Комендант удивился, сказал, что тот совсем старый, умишко давно пропил — нынче заговаривается… Да и не пойдет, дескать, с вами, далее чем за версту, от охотского кабака с Государева-то пенсиона.

«Ты, батюшка, разреши, — упрашивали коменданта артельщики, а мы с мореходом договоримся!» Уговорили коменданта, подписал контракт со словами: «Одним пьяницей и дебоширом будет меньше».

Осенью 1794 года, вскоре после «Финикса», галиот «Предприятие Святой Александры…» вышел из Охотского порта к Камчатке. В начале пути Мухоплев был весел, рассказывал о старине, искусно правил судном. Но едва закончился припас водки — затосковал, потом и вовсе стал заговариваться, по нескольку раз в день заставлял обмеривать корпус галиота и перо руля.

Судно долго носило штормами, потом по курсу показалась земля, в которой подштурман узнал Берингов остров. Здесь артель остановилась на зимовку. Промыслы оказались скудными, песца и вовсе не было, но до весны кое-как дожили. В апреле к острову подошло судно из Петропавловской бухты, чтобы заправиться водой. От него ореховские промышленные узнали, что находится на одном из Курильских островов.

К этому времени мореход Мухоплев напрочь вытрезвел и покаялся, что в море выпил спирт из компаса, оттого сбился с курса. Теперь же, говорил, до Камчатки добраться легко в виду островов, а дальше вдоль берега к Кроноцкому мысу, после — встреч солнцу: при попутном ветре и при хорошей погоде к полудню должен быть виден остров.

Помолившись, экипаж «Предприятия…» взял курс на полночь, но возле Камчатки галиот попал в шторм. Больше месяца его носило в неведомых водах, потом прибило к острову, где промышленные нашли зимовье и следы пребывания русских людей. Там, на милостивый суд отдал Богу душу старовояжный подштурман Мухоплев, ходивший в море еще с Трапезниковым, Неводчиковым, Толстых и Соловьевым, один из первых русских мореходов пришедших в Чугацкий залив.

Промышленные на том острове перезимовали. В начале марта, на Евдокею-свистунью, выдался погожий день и оттепель, вскоре с южной стороны острова разнесло льды. Люди не стали терять времени, спустили на воду галиот и взяли курс на закат. На неделе случился шторм и не утихал полмесяца. Три дня назад они увидели землю… И вот…

— Дал Бог выбраться к своим, похоже, в Петропавловское поселение! — крестясь на купол крепостной церкви, седобородый передовщик смахнул с глаз слезы.

В толпе, теснившейся вокруг гостей, кто-то недоуменно хихикнул, затем дружный хохот потряс побережье. Богатые усы Баранова выпрямились, как стрелы, и поползли вверх. Он сгреб пятерней треуголку вместе с париком и загоготал. Гости удивленно озирались, сами с недоумением смеялись, дергая просоленными бородами.

— Это же Кадьяк! — пророкотал Медведников, хлопая по плечу передовщика, мнущего в руках драную шапку. — Другая сторона!

Всходило солнце, синева моря и неба слепила глаза, свежий ветер трепал флаги на судах. Старый галиот «Три Святителя» со сводной партией промышленных готовился к отплытию. Принаряженный Медведников расхаживал по палубе, проверял крепление байдар и грузов. На причале стоял крещеный кенайский тойон Яшка. В каждом его взгляде и движении были обычные для индейцев высокомерие и самоуверенность. Яшка же выделялся среди сородичей густым пучком волос на подбородке, почитаемым им за бороду. Он был верен Малахову и отправлялся вместе с ним к якутатским и чильхатским промыслам.

Со скрипом растворились ворота крепости. С иконами и хоругвями из них вышел крестный ход во главе с седобородым архимандритом. За монахами шли русские промышленные, распевая молитвы, короткими шажками, вразвалочку семенили алеуты, важно вышагивали длинноволосые кадьяки и кенайцы.

Процессия направлялась к берегу, где мерно ласкала камни весенняя волна прилива.

Промышленные, отстояв молебен, поднялись на палубу галиота, байдарщики заняли свои места в лодках и выстроились в линию носом к берегу. Архимандрит обошел их, брызгая святой водой в русские, креольские, эскимосские, индейские лица, поднялся на галиот, освятил судно и всех отплывающих. Монахи, Афанасий с Нектарием, прощались с братией до осени.

Они тоже уходили в Якутат.

С галиота были отданы швартовы, оттолкнулись от берега байдары, караван пошел из бухты мимо батареи. Фальконеты «Трех Святителей» салютовали русскому флагу, пушки батареи отвечали им. С байдар палили в воздух из ружей. Синий пороховой дым уносило в открытое море. Ушла партия.

— С Богом! — Баранов, глядя в след, перекрестился, натянул шляпу и пошел в крепость: нужно было готовить к отправке следующую. Из дальних кадьякских селений прибывали байдары, каждого тойона надо было встретить, приласкать и пожурить за осенний бунт, каждого партовщика накормить.

Лисьевский тойон Ыпан, с бесстрастным лицом, как у всех алеутов, с глазами, равнодушными ко всему на свете, пересилив природную лень, притащился к крепости.

— Ыпан! — крикнул со стены Сысой. — Как зимовал?

— Здорово! — хмуро ответил алеут, будто они вчера только расстались. — Бырыма надо!

Тоболяк впустил его в крепость, сказал, где найти управляющего. Баранов, увидев пришедшего тойона, отложил дела, усадил его за стол и терпеливо ждал, пока он выпьет полдюжины чашек чая. Наконец, блеснув черными бусинками глаз, Ыпан сказал:

— Шаман камлал. Духи сказали — нельзя промышлять у Ситхи.

— Друг Иван, ты еще позапрошлый год крестился. Не сильно-то верь шаманам. Сходи в церковь, причастись… — Баранов улыбался гостю, но глаза его настороженно поглядывали на алеута. Он стал дотошно выспрашивать, что сказал шаман, и что думают о том соплеменники.