8. На запад
На Благовещение солнце робко пробилось сквозь облака и снова спряталось, начал моросить дождь, просекаемый снежными зарядами. С факторий и одиночек Кадьяка, с ближайших островов к Павловской крепости, шли и шли байдары. Прибывшие крестились на купол церкви, но молчали колокола, отлитые покойными мастеровым Шапошниковым и убиенным Ювеналием.
— Монахи бастуют! — по-стариковски ворчал Баранов, встречая гостей. — С самого Крещения не служат… Одно слово — республика!.. Непонятные времена грядут, — вздыхал: — Воры и те на Благовещение заворовывают, чтобы была удача на весь год, а монахи лежат и брюхо чешут, прости, Господи! Обижены!
Указом запретили им венчать выкупленных рабов без моего согласия:
Компания за них платит, они спешат девок замуж выдать, а я — бегай по всей Аляске, чтобы «преступные акционеры и пайщики» свои деньги вернули…
Сысой с женой и с Васькой Васильевым пришли в крепость пешком из Сапожниковской одиночки, что за горой, на восточном берегу. Отправились оттуда затемно, чтобы привести Феклу к началу праздничной службы, а тут вон что: монахи заперлись и глаз народу не кажут. Фекла постояла в пустом выстывшем храме, с час покрестилась на образа, вышла с посветлевшим лицом, села на крыльце и стала ждать, когда мужчины закончат свои дела.
Васильев зашел в церковь Васильев с огарком свечи в кармане, запалил ее от лампадки, поставил за упокой: зимой у них с Ульяной умер младенец.
Сысой походил по казармам, приветствуя знакомых стрелков, спрашивая о новостях.
— Ишь, харю-то отъел на компанейском молочке, и жена русская краса…
Счастливый! — завидовали ему.
Он, действительно, раздался в плечах и заматерел, входя в зрелый возраст, стала гуще борода. На шутки знакомых не отвечал, только степенно улыбался.
— Что, Слободчиков, не весел? — привечал его правитель Кадьяка и матерой Америки. — Скоро промыслы, придется оторваться от жены…
— Жду не дождусь! — неожиданно буркнул Сысой. — Филипп с моей супружницей спелись: огороды расширять хотят, поля поднимать, ячмень сеять собираются. На работных лишнего не нагрузишь, так они нас с Васькой держат вместо коней.
— Вольному воля, — посмеивался Баранов. — Жеребцов к вашему хозяйству найти не трудно…
Сысой намек понял, усмехнулся в кучерявую бороду:
— Мерина шли, жеребец через неделю сбежит к дикаркам: иначе Филипп с Феклой уморят его работами.
Раз собрались промышленные — надо поговорить. Без былой обрядности передовщики и старосты сошлись в казарме. Сысой нашел жену, сидевшей без дела со страдальческим лицом, отвел ее в землянку к правителю. С каменной улыбкой она села возле печки, положив руки на колени, и опять застыла с печальным видом. Индеанка стала накрывать стол.
В казарме под образами расселись Баранов с Кусковым. Оба в перовых парках и броднях.
— Господ дворян звали? — спросил правитель.
По казарме прокатился сдержанный смех:
— Лейтенанты Сукин и Машин как с Покрова запили, так до сих пор опохмеляются!
— Ну и ладно! — Баранов вытащил из-под лавки неполную четверть и знаменитую круговую чашу. — По глотку хватит ради праздника, — тряхнув, оглядел бутыль. — Надо бы хоть молитву почитать… Васенька? — кивнул Васильеву.
Тот прочел, что посчитал подходящим по случаю, сел, смущенный. Пошла братина по кругу и начался неторопливый разговор о делах.
— Дожились, господа промышленные. Выхлопотали себе штурманов.
Прислали нам офицеров флота, а они, стервецы, компанейских работ исполнять не желают, требуют корабли с командами, искать новые земли… Господина Талина едва уговорил увести транспорт с мехами на Камчатку. Ушел на «Финиксе». Прежде в эти времена никто в море не выходил.
— Надо дождаться еще, чтобы вернулся! — заворчали по углам. — Господа дворяне — народ спесивый и бестолковый!
Баранов, пропустив сказанное мимо ушей, продолжал:
— На Ситхе хоть мир, а строить укрепление колоши не давали. Может, теперь позволят. Прошлый год тойон Михаил-Толстый торговал с нашим другом капитаном Барабером. Как догадываюсь, хотел среди мехов подсунуть лоскуты старой одежды. Барабер схватил двух тойонов, заковал в железо и взял с Ситхи выкуп. Думаю, в этом году колоши будут сговорчивей, уступят нам землю под острог. Там весь зверь. В Якутате промыслы хиреют, в Кенаях — вовсе плохи. Лебедевские до сих пор сидят на Касиловке-реке. Охотское начальство требует выслать их на Камчатку. Они собираются, но, похоже, опять зазимуют: перероднились с кенайцами, живут ради брюха, смотрят, где бы чего урвать без трудов… Среди тамошних колошей распря, они все больше ввязываются в нее. Не узнаю соседушек. Сильная была артель, — правитель озадаченно качнул головой. — С другой стороны, пока они в Кенаях, у нас руки развязаны. Уйдут — вместо промыслов нам придется усмирять воюющих. — Баранов помолчал, дергая себя за ус, и обернулся к Куликалову: — Расскажи, Демид Ильич, что у тебя с медновцами вышло!
Передовщик, бросив тоскливый взгляд на пустую бутыль, стал говорить скромно и негромко:
— Хоть медновцы и пожгли лебедевских прошлый год, у нас с ними был мир. А осенью, шли мы с промыслов, подплывает к нам Михейка-тойон, который зимовал Кадьяке в аманатах, и требует компанейское жалование из добытых мной мехов… Так-то! Хоть и спорили с лебедевскими, но, пока их крепость стояла — устье Медной реки было нашим. Теперь — ничье и чугачи с медновцами воюют из-за тамошних промыслов. Снова строиться надо на Нучеке или на устье Медной, иначе и якутатские, и ситхинские промыслы потеряем. А там сейчас никто, кроме Ваньки Кускова, не удержится.
— Ну, похвалил, Демидушко… Ну, осчастливил, — обиженно проворчал Кусков. Но по тишине среди собравшихся, по смущенным лицам промышленных понял, что крепость придется восстанавливать ему.
Баранов шевельнул котовыми усами и стал закруглять разговор.
— Выходит так, мелкие партии отправляем по прежним кормовым местам, две большие, сводные, под Якутат и Ситху?! — обвел собравшихся взглядом, принимая молчание за одобрение. — С якутатским управляющим что делать?
Теперь у Поломошнова вражда со Степаном Ларионовым и промышленные там между собой грызутся… Заменить управляющего боюсь. Годами потом отписываться придется на его обвинения.
Поговорив, стрелки и передовщики стали расходиться по своим жилам.
Ворчали недовольные: Баранов не дал разгуляться, выставил водки — усы намочить. Сысой с Василием зашли в его избенку. Фекла со скучным лицом сидела на том же месте в той же позе.
— Ну и баба! — рассмеялся Сысой. — Камень. Где поставил — там взял.
Транспорт пришел к началу промыслов. «Финикс» привел на Кадьяк подпоручик Талин и опять в кратчайший срок. Кроме съестного и другого необходимого припаса с транспортом прибыли новые мастеровые и три специалиста навигационного искусства: вольные штурмана с патентом Иркутской канцелярии — Пышенков и Колбин, а еще архангельский служилый немец по фамилии Потаж в статском чине четырнадцатого класса. Монахам прислали много церковной утвари, вина, икон, книг. Они повеселели, снова начали вести службы в церкви.
С транспортом прислали много новых указов и распоряжений главных пайщиков Компании. Архимандрита Иоасафа духовные власти вызывали в Иркутск для посвящения в сан епископа Алеутского, Уналашкинского, Кадьякского и Аляскинского.
Услышав об этом, Баранов опечалился. Хоть он и считал старого Иоасафа достойным быть здешним Владыкой, но понимал, что миссионеры в Иркутске помоют его косточки среди высших чинов, да и всей Компании от них достанется.
Подпоручик Талин, от похвал, что необычайно быстро и умело привел судно, загордился и запил. Идти на «Финиксе» обратно, в Охотск он отказался, заявив, что и других свободных мореходов много. Судно с грузом мехов взялись вести Яков Егорович Шильц и вольный штурман Пышенков.
Архимандрит с родным братом невинно убиенного Ювеналия иеродьяконом Стефаном отправлялся с этим транспортом в Сибирь, оба монаха долго махали с высокой кормы судна, прощаясь на полгода, а то и дольше. На причале утирал слезы инок Герман, недавно вернувшийся с Елового острова, где уединялся всю зиму.
С хорошим компанейским припасом, при обычных, но скромных торжествах, партии разошлись к местам промыслов. Ушел и Баранов.
Управлять крепостью он оставил приказчика Бакадорова, начальствовать гарнизоном — отставного прапорщика Родионова. Больные и немощные несли караулы.
Всего через неделю после того, как на галере ушел правитель, в бухту вошла индейская лодка, сделанная из цельного дерева. На веслах сидел промышленный с длинной бородой, на корме — одетая по-русски женщина.
Мужчина в высоких броднях выволок лодку на берег, помог выйти женщине с ребенком на руках.
Ворота крепости были распахнуты, возле них, ругаясь, размахивали шпагами два пьяных офицера. Они были без шляп, в рубахах под камзолами и еле держались на ногах. Прибывший на индейском бате промышленный прошел мимо, бросив на них безразличный взгляд, а те вдруг оскорбились.
— Эй, ты? — закричали.
Промышленный обернулся, удивленно поднимая брови.
— Ты, ты, мужик! Почему не снимаешь шапку, когда с тобой разговаривают офицеры?
Прибывший презрительно усмехнулся, пошел было дальше. Двое кинулись следом:
— Мы тебя заставим снять шапку, холоп!
На этот раз промышленный взглянул на пьяных с любопытством и остановился.
— Шапку-то можем и снять, — пробормотал тот, резко смахнул ее с головы и бросил в лицо ближайшему пьяному. Пока тот тряс косицей, промышленный пинком вышиб шпагу из его руки, перехватил, в три удара выбил клинок из рук второго и стал хлестать обоих по спинам их же оружием. Офицеры завыли, как наказанные детишки, бросились бежать. Из ворот крепости вышел отставной прапорщик Родионов, раскинул руки: