Они погружались все глубже и глубже, а кровавый изверг рвал и терзал ее распадающуюся плоть.

За ними в море бросился кто-то еще. Ее глаза жгло, как и прочие части тела, но она смогла разглядеть вцепившиеся в Тсагота когти Танцора и раз за разом опускающийся клинок Барериса.

Кровавый изверг исчез.

Вес ее кольчуги продолжал увлекать то, что от нее осталось, все глубже и глубже. За ее телом тянулся след из ошметков распавшейся плоти. Теперь Танцор уже не мог до нее достать. Ее пальцы растворились, и меч вывалился из ее руки.

Устремившись за ней, Барерис схватил ее и попытался всплыть. Сама Таммит уже практически ничего не весила, но тяжесть ее доспехов и его кожаная броня мешали ему.

Наконец кольчуга соскользнула с останков ее тела, и он начал подниматься на поверхность. Она почувствовала облегчение. Если бы он утонул, она бы этого не вынесла.

Но для нее все уже было кончено. Возможно, это и к лучшему. Теперь она больше не сможет причинить ему боль. Хотелось бы ей иметь возможность сказать ему об этом, но из простиравшейся под ними бездны, подобно гигантской рыбине, поднялась тьма и поглотила весь окружающий мир.

Промокший насквозь, Барерис стоял у бортовой ограды под порывами пронизывающего ветра и глядел в ночь, освещенную колеблющимся заревом горящих кораблей и вспышками магической энергии. Бой шел и на воде, и в воздухе, и он знал, что, если постарается, то сможет понять, что сейчас происходит. Но ему до этого не было никакого дела.

Для чего я вообще всплыл? — задавался он вопросом. — Зачем я это сделал? Почему я не могу наскрести достаточно мужества, чтобы прыгнуть обратно?

Сзади послышалось хлопанье крыльев. Он решил, что это Танцор, который пытается просушить оперение, но услышал голос Аота:

— Я думал, ты в небе, командуешь нашими людьми. Сделав вдох, Барерис неохотно повернулся к товарищу.

— Так и было. А потом я заметил, что Таммит сражается с Тсаготом и он берет над нею верх.

Аот закрыл свои тлеющие глаза, словно почувствовав боль. Возможно, он только что осознал, что Таммит нигде поблизости не было видно, либо догадался о ее судьбе по лицу барда.

— Мой друг, мне очень жаль.

— Как и мне, — добавил Зеркало.

Почему-то их сочувствие разозлило Барериса, хотя он смутно осознавал, что не должен выплескивать на друзей свой гнев.

— Благодарю вас, — слова застревали у него в горле.

— Если бы я был на твоем месте, — произнес Аот, — то просто стоял бы здесь и предавался скорби. Но ты не можешь себе этого позволить. Мы проигрываем. Лаллара уже сбежала, да и остальные зулкиры, возможно, тоже. Не знаю, сколько наездников на грифонах еще остались в живых, но мы должны собрать их и увести в безопасное место. Если земля находится достаточно близко — то по воздуху, в противном случае воспользуемся этим кораблем.

Барерис сделал вдох, готовясь велеть ему отправляться без него, но Зеркало заговорил первым.

— Мне казалось, мы одерживаем верх.

— Так и было, — произнес Аот, — но затем Сзасс Тэм выпустил частицу сновидения, и, несмотря на все свои теории и подготовку, Красные Волшебники оказались не в силах ее остановить. Я думал, что выяснил кое-что, что может им помочь, но из этого также ничего не вышло.

— И что же ты выяснил? — спросил Зеркало.

Аот недовольно скривился.

— Души, из которых состоит облако, охвачены мукой, они сплетены друг с другом, пойманы в тиски бесконечного ночного кошмара, и они ненавидят друг друга сильнее, чем все остальное в этом мире. Да, живые существа для них — лакомая добыча, но, имей они такую возможность, они немедленно бы набросились на своих товарищей. К сожалению, что-то не дает им сделать этого — возможно какие-то узы, которые наложил на них Сзасс Тэм. Я надеялся, что эта информация хоть чем-то поможет Красным Волшебникам, но… — Он пожал плечами.

Барерис не старался вникать в суть их разговора. Ему больше не было никакого дела до частицы сновидения — по крайней мере, так ему казалось. И все же, когда он услышал слова друга, ему в голову пришла одна идея. Возможно, ему еще окажется под силу кое-что сделать, а не просто «стоять и предаваться скорби».

— Это может являться их слабым местом, — произнес он. — Я попробую им воспользоваться.

Аот нахмурился.

— Я же сказал — я предоставил эту информацию в распоряжение Лаллары с ее подчиненными, но у них все равно не получилось прикончить эту тварь. Как и у Ифегора Ната и других первосвященников.

— Может быть, — произнес Барерис. — Но бардам нет равных в умении воздействовать на эмоции, усиливать и изменять их, — и, как ему сейчас казалось, никто из когда-либо существовавших певцов не понимал сути страданий и ненависти лучше него.

— Это просто необычный способ убить себя или как? — требовательно спросил его Аот. — Я хочу знать, потому что это не покончит с твоей болью и не поможет тебе воссоединиться с Таммит. Ты просто навечно застрянешь внутри этой твари, охваченный бесконечной агонией.

— Клянусь, я действительно намерен ее уничтожить.

— Позволь ему попытаться, — попросил Аота Зеркало. — Ты бы и сам поступил так же, если бы полагал, что у тебя имеются хоть какие-то шансы на успех.

Аот фыркнул.

— После того, как я собственными глазами видел, что Лаллара бросила флот на произвол судьбы? Даже не мечтай, — он повернулся к Барерису. — Но не волнуйся, я не стану тебя останавливать.

— Благодарю, — оглядевшись в поисках уцелевших моряков, Барерис подозвал их и велел спустить шлюпку на воду. Учитывая, что частица сновидения находилась не очень далеко, он не видел смысла подвергать Танцора опасности угодить в ее объятья.

— Я отправлюсь с тобой, — произнес Зеркало.

— Нет. Ты не умеешь ни грести, ни петь заклинания, так что ничем помочь мне не сможешь, а просто подвергнешь себя бессмысленному риску. Это будет меня отвлекать.

Призрак опустил голову, признавая его правоту.

Моряки споро управились со своей работой, и бард, не мешкая, залез в шлюпку. Кивнув товарищам, он начал грести к частице сновидений.

Ему никто не помешал. За исключением зомби и им подобных, даже приспешники Сзасса Тэма старались держаться подальше от туманной твари, поэтому они даже не пытались перехватить направляющуюся к ней лодку.

Оказавшись достаточно близко, Барерис запел.

Он пел о том, как любил Таммит больше самой жизни и как продолжал терять ее снова и снова. О том, как ненавидел мир, в котором могла существовать подобная чудовищная жестокость, но еще больше ненавидел себя за то, что оказался не в силах защитить свою возлюбленную. О невыносимом желании со всем покончить. Он взял ярость и скорбь, вину и ненависть к себе и превратил их в меч, который направил против Сзасса Тэма.

Частица сновидения протянула к нему темное щупальце. Он продолжал петь. Водоворот из стонущих и шепчущих туманных силуэтов захлестнул его и поднял в воздух.

Призраки вились вокруг него, сжимая в своих тисках, словно кольца питона. Острыми пальцами они царапали и скребли его тело. Через него прокатывались волны леденящего ужаса, и он ощутил, как некая часть его сущности — возможно, именно та, что и делала его отдельной личностью, в отличие от составлявших туманную тварь безумных, беспомощных тварей — начинает распадаться и таять.

Как таяла и распадалась в его объятьях Таммит, превращаясь в ничто. Он сосредоточился на этом воспоминании, и оно придало ему сил, чтобы пропеть еще одну ноту, а затем еще одну, и продолжать раздувать в частице сновидения пламя ярости и ненависти к себе до тех пор, пока эти эмоции не окажутся достаточно сильны, чтобы разбить все наложенные на нее оковы.

Самас Кул решил, что настало время бежать. Но он не стал делиться этим соображением с подчиненными, которым была оказана честь сопровождать его на борту его корабля, и они продолжали швырять во врагов заклинания.