Глава 7. Лес и город. Лето 6695 (1188)

   Поначалу даже стараясь не тратить понапрасну еду, Феня с Ваней говорили, что живут почти как князья - еще бы, и репа есть, и капуста, и зерно на муку, да еще молока и мед - кто откажется? Но почему-то все равно было тяжело. Казалось бы, дел особых нет, корову подоили, корма задали, воды принесли, ну, зерна на сегодня намололи - и лежи себе, в тепле у печки, отдыхай, если есть не хочешь... Как мечтаешь о таком в страду, вытирая пот. Ан нет, трудно. И очень остро чувствуется одиночество. Когда Ваня один или с отцом уходил в леса на несколько дней или Феня с матерью шли собирать травы те, что нужно брать только ночью, они вроде бы были одни, даже случись что, кричи-не кричи, не услышат, не добегут. Но поддержка села, невидимая, незаметная, была; ее не чувствуешь до тех пор пока не потеряешь. Пусть Феня чаще отказывалась, чем соглашалась идти зимой на девичьи посиделки, но знать, что в другой избе треплют лен и треплют добрые имена соседей подружки, а в дверь кидают снежки парни, было приятно. А теперь там, в дне пути, снег заносит обгоревшие бревна, и не видно огня, не слышно ни смеха, ни ругани, ни собачьего лая.

   Корова доилась все хуже и хуже. Сена было слишком мало, а давать зерно - так самим не хватит. И так хлеба не пекли, обходились ржаной затирухой: в воду сыпали муку с солью, потом, доливали молоко, чтоб забелить варево.

   А корове давали очистки от капусты и репы, молодые еловые ветви, ну и золы пару горстей присыпать все это сверху, даже соли ей полизать не было - с чего тут доиться?

   В новом доме было холодно и неудобно - без сеней ветер заносил снег прямо в дверь, когда ее отворяли, над дверью было проделано отверстие для дыма, раз печь была целиком вырезана из матерой глины, в ней не было подпечка, и некуда было убрать даже единственный горшок, да и под лавку даже ноги не подожмешь - стена у лавки глиняная. Полати настелены не досками - откуда их взять, а жердями, и сквозь тощие сенники спиной чувствуешь корявые, неровно отрубленные сучки. Феня мерзла и днем, и ночью, хотя и старалась топить пожарче, но холод заползал под подол, и заставлял крепче сжимать бедра, хорошо хоть голени в теплых шерстяных копытцах, связанных еще матерью, а поверх крепкая кожаная обувка. На двор по очереди надевали единственные валенки, но иногда приходилось выскакивать в снег и так - если Ваня уходил в лес срубить сухостоину или шел на озеро добыть рыбы из проруби. Руки у Фени стали красными, и хотели было потрескаться, но она смазывала их на ночь простоквашей - раз стоит пост, то до Рождества пить молочное ни к чему. Но мазать-то можно? Все равно гусиного жира нет и взять неоткуда.

   Ваня с Феней жили, словно два медведя в берлоге - за день, может и двумя словами не перекинутся, хотя раньше молчальниками не были, много спали, редко бывали вне избы - Феня поймала себя на том, что даже с естественной надобностью тянет до последнего, а когда выходит, старается идти с ведром - чтобы уж заодно и снегу зачерпнуть, не ходить два раза. Даже молитва, некогда горячая, желанное утешение, сейчас превратилась для нее в пустую обязанность - уста шевелятся, привычные слова слетают, а душа ничего не чувствует, должно быть замерзла. Лики с потемневшей иконы терялись в полумраке - они даже лучины не жгли, обходилитсь тем светом, что давали угли в печи. Жизнь потеряла привычный ход - без воскресных походов в церковь сложно поверить, что сегодня воскресенье, и порой Фене казалось, что она уже сбилась со счета дней. Они с братом потерялись в лесу где-то между осенью и Рождеством.

   На Рождество - хотя они и не были уверены в дне, решили сходить-таки в Ласково, к отцу Ферапонту. Пусть идти два дня - по зиме-то. Пусть, если они ошиблись, поругает, но хоть голос живой услышать... Но метель не пустила - мело три дня, да так, что и носу не высунешь, еле откопались потом. Чтобы все-таки почувствовать праздник, Феня решила испечь настоящего хлеба - поставила опару, намесила теста. Очень боялась - ведь в этой печи она хлеба-то не пекла, только похлебку варила, вдруг пригорит или не пропечется? Тем более, что яиц не было. Зато как вкусно было вгрызаться в румяную горбушку, источающую пар и аромат дома, мира, матери, детства...

   Вот Филиппов пост закончился, и с Рождества начался зимний мясоед - пусть без мяса, но хотя бы с молоком, и простоквашей, да сыра поднакопилось за пост. Но сено для коровы стало подходить к концу, еще пара недель, и надо будет сено из полости трясти - и спать на лапнике. Но не пришлось.

   Однажды ночью, когда и брат, и сестра крепко спали на полатях, из-за стены, где был хлев, послышалось истошное мычание. Ваня вскочил сразу в валенки. Жуткий, утробный коровий крик не утихал, пока Ваня срывал со стены пояс с ножом и нащупывал кожух, в один рукав попал, другой не смог найти, да так и остался, а Феня тем временем прихватила наощупь возле стены пук заготовленной лучины и сунула в тлеющие угли длинные сухие смолистые щепки, и через несколько мгновений, в руках был потрескивающий яркий факел. Брат и сестра выскочили вместе в клубах пара из темной духоты в морозную ночь. Сначала не могли понять, в чем дело - корова орала в хлеву, но заслон из жердей был закрыт и нетронут. Ваня стал отодвигать его, не выпуская из руки ножа, и тут из хлева ему на грудь с рычанием бросилась огромная серая тень, лицо обдало теплым зловонием из оскаленной пасти, Ваня едва успел подставить левую руку, прикрывая горло, куда метил зверь, а правой, с ножом, ударил в брюхо, они повалились, раздался хлюпающий звук входящего в плоть ножа, потом еще один, и еще, и серый затих.

   За первым в щель из хлева потекли другие волки, еще один спрыгнул с крыши, но им навстречу бросилась Феня, размахивая факелом, и они, сунувшись было к Ване, отпрянули от огня и нехотя потрусили к опушке леса. Девушка наклонилась к брату, но Ваня уже выпростался из-под волчьей туши - матерый зверь был тяжелым. В свете прогорающего пучка лучины было видно, что несмотря на мороз, волосы налипли к покрытому потом лицу брата, он тяжело дышал, левая пола кожуха была располосована когтями, рукав был прокушен и пожеван, и все-таки он был пьян от радости победы - смерть была так близко, но все же прошла мимо.

   - Жив Господь! Хорошо, что я именно в левый рукав влез, иначе руку он бы отгрыз, точно.

   И вдруг они оба осознали, что вокруг тихо аж до звона, а они и не заметили, когда же корова перестала мычать.

   Они переглянулись и подавив колебание, вместе шагнули к хлеву.

   В свете факела им открылась страшная картина. Корова лежала на боку, вымя было оторвано напрочь, рана на боку обнажила белизну ребра, но она еще дышала, и ребра поднимались и опускались, морда была вся в кровавой пене.

   Феня опустилась на колени, приговаривая ласковую, успокоительную чушь: "Потерпи, милая, немножко еще потерпи", стала гладить по голове, закрывая от взгляда больших страдающих глаз приблизившегося сзади Ваню, который одним взмахом ножа перерезал корове горло.

   С задней стороны дерн крыши был разрыт и обвален - теперь ясно, как волки оказались в хлеву. Размер постигшего их несчастья никак не укладывался в голове. Потеря коровы - это если не смерть, то призрак отдаленного голода - точно. И как сказать потом отцу и матери, что они не усмотрели за кормилицей?

   - Надо бы ее убрать отсюда. - Фенино лицо было бледно, на нем ярко выделялись веснушки даже в неверном свете лучинок.

   - Да, только так не утащим, надо веревку к ногам привязать. - И тут Ванин взгляд упал вниз, и он увидел, что на мерзлом земляном полу хлева Феня стоит босиком - как соскочила с постели, так и во двор выбежала.

   - Ты с ума сошла, сестра! Живо в дом!

   И уже у печи Ваня принялся растирать руками Фенины ступни до тех пор, пока они не покраснели.

   Пока сестра обувалась, он нашел веревку.

   Они обвязали задние ноги коровы, впряглись вдвоем и с немалым трудом вытащили тушу из хлева. Хорошо еще, в отличие от дома, хлев не был заглублен в землю. По ступенькам-то им бы ни за что не подняться, хотя из-за плохого корма корова и спала с тела.

   Далеко они бы оттащить тяжелую тушу не смогли, но далеко было и не надо. На ясном небе морозным синим светом сияли звезды, голубыми искорками отсвечивали снежинки, но этого света было мало, и Феня развела костер, пока Ваня подсовывал под тушу чурбачки, так, чтобы тело коровы было выше головы, и отворял на шее жилы. Черная кровь стекала, словно нехотя, в небольшую ямку и сразу же сворачивалась студнем. Сильным, но осторожным движением ножа Ваня вскрыл шею, вынул пищевод и завязал его, чтобы ничего не вылилось, потом взрезал живот, и стал осторожно потрошить тушу.

   На его щеках блестели слезы, и он вытирался носом о плечо. Но плачь-не плачь, а потрошить корову надо сразу, иначе, несмотря на мороз, к утру туша запарится, и есть ее будет нельзя. Феня стала возиться с кишками, отделяя рубец от несъедобных потрохов. Обоим смертельно хотелось спать, они испачкались в крови, но нельзя было останавливаться. Выпотрошив корову, они принялись свежевать ее.

   Феня взглянула на брата: весь в крови, кожух свисает отдельными полосами, глаз не видно в тени, неверные блики костра играют на щеках, на ноже, на коровьей туше. Да и сама-то, наверняка, выглядит не лучше. "Мы точно черти в аду, что сдирают кожу с грешников", - подумала она, но не стала говорить - не стоит вслух поминать того, кого звать не хочешь. Монотонная работа: приподнять уже отделенную часть шкуры, сунуть руку поглубже, отделить ножом следующий пласт, стараясь как можно меньше мяса оставить на мездре, и не прорвать кожу. Пальцы мерзли, иногда нож соскальзывал, и все-таки получалась дыра. Наконец, сняв шкуру с одной стороны, брат с сестрой вдвоем взялись и перевалили тушу на другой бок, и принялись свежевать его. А ведь еще был волк, его теплый мех не должен пропасть, а, значит, спать не придется.