Руки действовали сами, а душа была так утомлена, что устремилась прочь из этого морозного окровавленного двора. И Феня грезила наяву: она вспоминала, как ее, еще маленькой девочкой, мать взяла с собой за травами. Светлый, жаркий день в середине червеня, травы стоят высокие, скоро их выйдут косить, и среди них и ромашка, и зверобой, и тысячелистник, и мята, и начинающий набирать цвет кипрей. Жужжат пчелы, звенит в вышине жаворонок, на чашечке ромашки сидит красная божья коровка, и так весело взять ее на руку и подкинуть вверх с наказом лететь на небо и вернуться с хлебом. Феня бегает босая, в одной рубашке, и пухлым ножкам так приятно ступать по теплой душистой земле, во все стороны от нее скачут кузнецы, а мать улыбается ей, и день кажется таким бесконечным. А набегавшись, она легла прямо в траву, и трава обняла ее и скрыла ото всех зеленой стеной, и так чудно смотреть оттуда, как со дна колодца, на высокое синее небо, по которому бегут белые облака, а среди них нет-нет, а мелькнет крыло ангела...

   И Феня начала как в детстве складывать молитву своему ангелу. И очнулась. Кажется, ничего не изменилось - тот же холод, та же темнота, та же усталость, пальцы скользят в крови, но стало легче дышать.

   Она вдруг остро почувствовала благодарность. Запоздавший страх за жизнь брата прокатился по телу волной и схлынул. Какое чудо, что Ваня успел выставить руку, что именно эта рука была укрыта овчинным рукавом, что сумел ножом пропороть брюхо - короткий хозяйственный нож не пробил бы ребер, а если и пробил, не достал бы до сердца...

   Наконец тяжеленную шкуру они подняли вдвоем, оттащили в хлев, и шерстью внутрь расправили на яслях.

   Подбросили еще дров в костер, и Феня стала свежевать волка. Успевшая примерзнуть шкура поддавалась с трудом, приходилось то и дело дуть на пальцы, чтобы они совсем не закоченели. Потом из срубленных тут же жердей связали распялку, и натянули на нее шкуру мехом внутрь и отнесли в дом - сушиться.

   Когда они покончили и с этим, костер прогорел, а небо на востоке побледнело.

   К вечеру Феня с Ваней валились с ног, но разрубленные куски туши, закрытые лапником от птиц лежали на связанном из жердей помосте на высоте двух саженей между двумя березами, в доме вкусно пахло мясной похлебкой, а коровий рубец уже вымачивался в воде, ожидая, что его сварят завтра.

   Они так вымотались, что даже волчий вой не разбудил их той ночью.

   Фене снилось, что она ходит по какому-то большому городу, от одних ворот к другим, и стучится, что-то спрашивает, где-то мужик в овчииной шапке покачал головой, потом у другого дома молодка в рогатой кике равнодушно махнула куда-то. И снова незнакомая улица, где-то высоко над подолом виднеются купола каменного храма, снег поскрипывает под ногами, на углу желтое пятно собачьей мочи, а частоколы все высокие крепкие, конца-краю им нет...

   Очнувшись, душа с усилием вернулась в тело, и Феня с трудом осознала, что морозные чужие улицы - это сон, а наяву есть только остывающая темнота дома. Она поспешила наощупь сложить дрова в печке, подсунуть под них бересты и начала бить кресалом по кремню, высекая искры на трут - угли успели погаснуть, так долго они спали. Да и незачем теперь рано вставать - доить не надо.

   Выйдя из дома, Феня и Ваня увидели, что волки возвращались и ходили вокруг дома, жрали окровавленный снег. Ободранная туша убитого волка - закопать ее уже не было сил - исчезла. После в соседнем овражке нашлась голова - совсем оголодали, видать, волки, обычно сородичей они не едят.

   После волки их не беспокоили, видно, потеряв вожака, решили уйти. Повезло.

   Бывший хлев Ваня превратил в дровяницу - шкуре-то место меньше надо, чем живой корове, шутил он. Эту шкуру все свободное время Феня сперва скоблила ножом, потом разтолкла с водой коровиий мозг, вынутый из черепа, и смазала получившейся кашей мездру. Еще денек, шкура продубится, и можно будет ее отмыть, высушить и постелить на полати - зимняя коровья шерсть теплая, а сквозь толстую кожу меньше станут впиваться в спину еловые жерди.

   Однажды, в начале Великого поста Ваня ушел в лес, за дровами - их запас в хлеву подошел к концу, немало дров они спалили в ночь нападения волков, да и после не жалели. Рубить сырое дерево даже зимой, когда остановилось течение соков, глупо - будет плохо гореть, да и жалко, а любой, кто вырос подле леса, отличит сухостой от живого дерева даже зимой - возле мертвого дерева не будет лунки подтаявшего снега, кора будет легко спадать с веток, да и много есть других примет.

   Но короткий зимний день близился к закату, а Ваня все не возвращался - хотя долго ли срубить одно дерево?

   Феня подождала. Потом подождала еще немного. Она зашивала порванную Ванину рубаху, и игла подрагивала в руках. Не раз Ваня ночевал один в зимнем лесу, хотя и был тогда младше. Но сейчас она чувствовала пустоту в груди и стежки ложились криво. Она пробовала просить Святого Николу о том, чтоб брат благополучно вернулся, но слова в пустом доме звучали как будто издалека, в ушах шумело.

   Наконец она решилась. Натянула шерстяные копытца, завязала поршни. Конечно, в такой мороз дурость соваться в лес без валенок... Но валенки на Ване. Феня обругала сама себя, но собираться не перестала. Надела вторую поневу - материну, авось потеплее будет, обмоталась платком и натянула кожух. Проверила, хорошо ли на поясе висит топор в чехле, подбросила побольше дров в печь и, плотно притворив дверь, вышла в ночь. Над темными верхушками елок за озером остро светили звезды.

   Холод пощипывал лицо, платок и выбившиеся из под него волосы мгновенно индевели от дыхания. Куда идти? Следов вокруг дома было немало, но стоило шагнуть под полог леса, стало темно - не видно следов от снегоступов. У Фени-то их не было, и в поршнях нога проваливалась чуть не по колено. Хорошо еще, что мороз, иначе промокла бы мигом.

   Когда они с Ваней были младше, матери часто приходилось оставлять их одних - то кто-то родить вздумает, а отец в лесу бортничает, то еще что. И всегда она обнимала их по очереди, крестила, а потом без улыбки смотрела Фене в глаза и говорила: "Сестрица! Береги братца!". И Феня берегла - не дай Бог налетят гуси-лебеди, унесут, и поминай как звали. Дикий ужас мечущейся в отчаянии по лесу девочки был ей так ясен и близок, особенно после того, как она недоглядела: нетвердо еще державшийся на ногах пухлый малыш чуть не опрокинул на себя кипящие щи. Как она успела от двери кинуться, подхватить поперек живота и оттащить в сторону брата до того, как наклоненный горшок окончательно опрокинулся, она и сама не знала. Только брызги попали немножко - на щечку возле ушка и на ручку - сколько мать ни лила потом колодезной холодной воды, все равно след остался, теперь, правда, еле видный. Но если б кипящие жирные щи попали на голову...

   Феня после видала таких малышей, когда ходила лечить - мать держит дитенка одной рукой, а другой в горшке ложкой мешает, ребя дернется, и хорошо если только ножкой в кипяток попадет... Если сильный ожог, то не спасти младенца, как ни бейся.

   Когда усталая мать вернулась, вместо сытных щей застала только черепки и жижу на полу, а в углу дети, обнявшись, рыдали - одна от смеси вины и облегчения, другой от испуга и от того, что сестра плачет. Потом они выросли, и страх забылся, но теперь Феня снова в ужасе металась по лесу, звала, кричала, да только речка-кисельные берега замерзла, укрытая снегом, яблонька уронила свои яблочки вместе с листьями, а печки среди леса отродясь не бывало.

   Другая бы вернулась - куда идти, неясно, за ночь в лесу она замерзнет насмерть, как и Ваня, да и волчья стая, может, ходит неподалеку... Как будто в ответ на эти мысли послышался отдаленный вой. К первому голосу добавился второй, потом третий. На шее Фени дыбом встали волоски, казалось, коса приподнимет платок. Чтобы унять дрожь, она размашисто перекрестилась, сняв рукавицу, и громко начала говорить - как учила ее мать, когда в детстве снились страшные сны:

   - Да воскреснет Бог! И расточатся врази Его, да бежат от лица Его все ненавидящие Его...

   На словах "Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицей и всеми святыми. Аминь", страх уходил обычно, и она засыпала без кошмаров. Но теперь помогало как-то слабо. Ноги вязли в снегу, сердце щемило так сильно, что, казалось, выпрыгни оно из груди - все ж таки легче станет. Феня продолжила молиться, но уже не говорила, а кричала, пока хватало голоса и слов. Долго ли она так шла, она и сама не знала. Но вот молитвы кончились, в ушах зазвенела тишина, и где-то там на грани слышимости раздался слабый стон.

   Феня аукнула. И он отозвался! Вполне ясно. Феня бросилась на звук родного голоса, и налетела на поваленное дерево, и полетела носом в снег. Лицо обожгло как огнем, рукавами зачерпнула снега, и рукам сразу стало холодно, несмотря на рукавицы. Феня утерлась краем платка, чтоб хоть глаза проморгались. Поднявшись на четвереньки, она сразу увидела Ваню - он лежал, нога придавлена этим самым стволом, о который она споткнулась.

   Он был жив! Слава Богу!

   - Сестренка! Милая! Нашла-таки.. Я тебя звал... Подрубил сосну, а она не туда упала, а на меня...

   Его голос прерывался, он со свистом втягивал воздух между зубов, борясь с болью. Фене вспомнилось, как она прикладывала ему подорожник, когда он разбивал коленки, и он так же дышал сквозь зубы, когда она вымывала из раны песок и грязь.

   Радость растопила усталость, но приподнять упавшее дерево она не смогла, хотя и чуть стронула, но только сделала хуже - разбередила ногу, и Ваня застонал.

   Поднять сосну - нечего и мечтать. Значит, надо срубить шест и попробовать своротить ее на сторону. Когда она шагнула прочь, Ваня, рванулся было обнять за ногу, удержать, словно испугавшись, что она сейчас исчезнет.