Все. Кончилась жизнь. Короткая и невеселая, только начало ее освещала лампадкой мать, быстро сгоревшая. Настасья прижала тыльную сторону ладони к неразбитой щеке - будто к материной руке прикоснулась. Кроме матери и вспомнить нечего, только последние месяцы, как Алеша появился - будто солнышко заглянуло в подклеть. В груди будто стало теплее сквозь боль. Если бы он только пришел... Он бы отбил, не дал бы пальцем тронуть... Жалко ли ради такого помирать? Помирать всегда жалко, а ведь придется... Может, еще передумают? Раз сразу не убили, глядишь потом казнить не станут... Мысли как запертые неслись по кругу, в голове звенело, все тело ломило, холод пробирал до костей. В чулане был очажок. Но сейчас он был холоден и пуст.

   Дом затих, только скрипел где-то в щели сверчок. Вдруг в дверь заскреблись, ключ повернулся в большом замке. Настасья вскинулась, решив, что Лука и Матвей вернулись, чтобы убить ее, но на пороге стояла женщина. Это была Марья, жена Матвея, тихая и забитая. Кто бы подумал, что у нее хватит духу! Она принесла лед - прижать к носу, чистую тряпицу, кувшин с водой и вязанку хвороста. А потом так же неслышно исчезла, замок щелкнул и все стихло. Настасья снова уронила голову.

   Тем временем Лука втолковывал Матвею:

   - Ну убьешь ты ее, а тело куда денешь? Попу скажешь сама на нож упала? Так самоубийца - тоже семье позор, сам посуди. Да и домашние - как знать, кому сболтнут. Лучше мы ее вывезем за город, всем скажем, что в монастырь захотела. А там, в поле и убьем, и говорить никому не придется, и князь нас не прижмет. Только челядь не будем брать, ни к чему.

   Рано утром, еще по темноте Алеша стоял в церкви у ранней обедни. У него болела голова после вчерашнего, выпив столько, он не мог не заснуть, но спал недолго и беспокойно, даже во сне помня, что он сделал что-то такое, чего уж не поправишь...

   Вскочив, он побежал к церкви, ведь день был как раз воскресный, и Настасья должна была прийти. Но у ранней обедни ее не было. Не появилась она и у поздней.

   Уже ушли и свечницы, и просвирни, а Александр все стоял молча у икон.

   Поначалу он не особенно волновался. Ну, не смогла прийти утром. Придет позже. Что эти трусы Лука с Матвеем сделают? Ведь наверняка они же ничего не знают? И он же сам сказал, что это шутка была.

   Но постепенно ему становилось все больше и больше не по себе, под ложечкой сосало, даже как будто мутило, но это было уже не похмелье. С удивлением, Алеша понял, что это страх - чувство, которое ему раньше было незнакомо. Нет, он, как всякая живая тварь Божья, испытывал страх смерти, если видел летящий в голову клинок, но то было проще, тот страх ускорял ток крови, заставлял быстрее двигаться и смеяться громче. Но сейчас у него не было щита, которым можно прикрыться, не было коня, чтоб повернуть на противника.

   Правда, что он может сделать? Вломиться на двор к Бродовичам? Здрастье, я тут к вам в гости решил зайти, все равно мимо шел? Добром не пустят, а силой... У них довольно челяди, при том вооруженной. Нет, конечно, никто из них не сможет остановить его, но залить кровью двор, а потом спросить: "В добром ли здоровье Настасья Петровна?"

   Когда он только увидел ее стоящую в церкви Святого Георгия в первое воскресенье после Покрова среди других девушек, он твердо решил: будет моей. А такого еще не бывало, чтоб он решил что-то и не достиг.

   Он бы посватался, да только Бродовичи не отдали бы ни за что - они еще с лета зло смотрели, с тех пор как Всеволод его выше них посадил. Да если уж правду говорить, может, будь Алеша на их месте, он бы сам сестру не отдал. Ведь если здраво глянуть - кто он такой?

   Чужой человек, попович, не выучивший службу Божию и ставший по закону изгоем, у него даже дома своего нет - он живет только княжьей милостью, а та переменчива. Куда бы он привел молодую жену? В гридницу? Где все по лавкам и на полу вповалку спят, и по утрам не продыхнуть от перегара?

   Он с детства привык мерять себя другой меркой, не как всех - он был быстрее и сильнее не только сверстников, но и тех, кто старше, как ни упрям был отец, пытался учить его, но он был упрямее, сбегал...

   И в дружину княжью попал, хотя никто не верил, что сможет... Он считал, что ему можно все. А будет это дорого стоить - так заплатит.

   Вот и решил, что никто из его собратьев по гриднице не рискнет подойти к боярышне - так это потому что они трусят отца или братьев, или девкам боятся не понравиться, а он-то ведь всех их много лучше.

   Вот и увидав Настасью, разузнал, чья она и где живет, и еще подивился, что у таких никчемных братьев такая сестра красавица, и стал ей попадаться по пути в церковь - больше она и не ходила никуда. А что - из похода пришли, времени навалом, заняться нечем, князь на охоту не ездит - все дела управляет, скопившиеся за поход. А так хоть не скучно.

   Постарался понравиться. Раньше было достаточно улыбнуться девке, так та на шее висла, а здесь он долго ходил. Потом как-то изловчился и грамоту сунул - все-таки не вся батина наука даром пропала, читать-писать умел, из песен соломоновых умел прельстивое написать.

   И все это ему было игрой. Пока в один день после обедни, проходя мимо него, не уронила Настасья грамотку, в которой было написано немного, только два слова: "Приходи ныне". И он пришел, подпилил два бревна и в окно снежок кинул. И думал, откроет, нет ли? Решится?

   Открыла. И тогда понял Алеша, что обманулся, когда решил, что она его будет. Это он ее стал. Не сразу, конечно, а когда понял, что разговор с ней ему чуть ли не так же дорог как ласка. Что ее не видеть день или два, когда братья никак из дому не шли, - беда, хуже княжьей немилости, вот тогда и пожалел он по-настоящему, что не дадут им пожениться. Рано или поздно это все должно было закончится - ее бы выдали за кого-нибудь, и тогда надо было решаться на что-то - увезти ее, или оставить. Но пока было можно не думать ни о чем, он и не думал. Вот и вчера не думал. Он-то, дурак, в душе хвалился своей смелостью, дескать не боится смерти, хотя если без штанов застанут, отсекут и не только голову. А что Настасье может что-то грозить, ему и в голову не приходило. До сих пор.

   Наконец он вышел из церкви. Но когда он свернул с Георгиевской улицы за угол, к нему подбежал мальчишка:

   - Дяденька хоробр, дяденька хоробр!

   Алеша обернулся, думал, станет милостыню просить, но тот сунул в ладонь свернутый в трубочку кусок бересты и тут же убежал.

   В грамоте торопливо, но твердой рукой было выцарапано:

   +от настасьи къ олександру покланяние а братье меня в домъ црквны вдати хотят прииди добре створя

   А ниже была приписка явно другой рукой: настасью увезти и смерти предати хотять

   Кто сумел передать грамоту, понять было нельзя, но сейчас Алеша истово помолился за него. И припустился бегом.

   Он ждал неподалеку от двора Петровичей весь день: в грамоте ясно было сказано, что Настасью хотят увезти, если б не это, он бы уже давно вышиб ворота. В этой части города жили почти сплошь бояре, и здесь у него были друзья, вот, хоть Борята, к примеру - достаточно близкий друг, чтобы можно было завести во двор лошадей и торчать у забора, ничего не объясняя. Но все же недостаточно близкий, чтоб подговорить на Петровичей-Бродовичей, все-таки очень старая и уважаемая семья, еще их дед под стягом князя Юрия ходил...

   Но день прошел, а со двора Бродовичей никто не вышел. Ночью все городские ворота закрываются, но Алеша не решился уйти, всю ночь было тихо, он стоял и думал, но что делать, решить так и не мог.

   Утром, пока его отрок Тороп седлал коней, брал попоны и овса на день, сам он взглянул на свое небольшое имущество. Да, одежда у него была нарядная и дорогая, не в овчине ходил - в соболях, было у него и золото с серебром, хоть и не так много, и все это он увязал в небольшой узелок.

   Нет, что делать в первую очередь, было ясно - отбить Настасью. А вот куда потом с ней деваться - вот вопрос. Можно поехать в Ростов, его серебра хватит, даже если за горшок каши придется отдавать полгривны. Но там что делать? Податься к отцу? Тот либо не примет прелюбодеев (а даже обвенчаться пока не получится - в Святки не венчают), либо примет и постарается Настасью опять же в монастырь отправить. Может даже раскошелится на взнос - грех сына замаливая. Нет, в Ростов ехать незачем.

   Может, броситься в ноги князю? Но как он посмотрит на то, что Алеша посредь бела дня у родных братьев сестру отнял? Не решит ли сперва его в поруб, а ее вернуть? Потом, может, разберется, только уже поздно будет...

   Так ничего и не придумав, Александр решил: Богу доверюсь, а там пусть выносит. Все равно не отдам Настасью - ни в монастырь, ни убить. Но Бродовичи-то каковы - на мужчину кишка тонка, так на девке отрываются - у него непроизвольно сжались кулаки.

   К утру он так окоченел, что понял: даже если сейчас надо будет бежать и драться, он не сможет взмахнуть рукой. Собираясь ехать верхом, он вышел в сапогах, а не в валенках.Тогда он все-таки пошел в дом, нашел на кухне среди слуг Боряты спящего Торопа, растолкал его и отправил караулить, а сам разулся, сел, протянул руки и ноги к круглой глинобитной печке и погрузился в неглубокую дрему.

   Потому-то, когда в дом ворвался Тороп с криком:

   - Выехали! Сани и один верховой! - они потеряли драгоценные мгновения: Алеша натягивал сапоги, Тороп выводил из конюшни заседланных лошадей.

   За это время сани уже давно проскрипели за угол и расстаяли в утренней морозной тьме. Чаще всего по зимнему времени владимирцы ездили через Волжские ворота, выходившие на Клязму, по реке можно и к Гороховцу и к Москову. Поэтому Алеша погнал коня намётом туда, тем более, что от Георгиевской улицы это был ближайший выезд из города. Но когда он увидел, что ворота еще закрыты, и возле них только возится воротник, он понял, что ошибся.

   - Не проезжал ли кто?

   Тот только помотал головой.

   Из Нового города, если не ехать в Средний и в Ветчаный, всего четверо ворот: эти, Волжские, главные - Золотые, потом к северу Иринины, и совсем на север смотрят Медные, так к каким из трех оставшихся поехали братья? Еще раз ошибешься, и... Усилием воли Алеша отогнал от себя видение Настасьиной головы катящейся ему под ноги, бьющей по снегу длинной русой косой.