- Потерпи, Ванечка, я мигом! Только ты сам ногу-то не тяни пока, а как приподниму - сразу тяни, что есть мочи - приговаривала Феня, говорила, требовала ответа, если Ваня замолкал, только б не заснул, не окунулся в обморок, а сама сперва сняла с него снегоступы - иначе ногу не вытащить, потом попыталась чуть поодаль от брата подсунуть шест между стволом и укрытым снегом поваленным деревом. Уперлась - и трухлявое дерево промялось под крепким суком. Пришлось искать что-то другое, во что упереться. Через десять шагов вдоль ствола нашлась другая толстая валежина, посвежее, покрепче, и как раз такая, что просунув суковатую крепкую палку между двумя деревьями и навалившись на свой конец всем весом, Фене удалось на ладонь приподнять сосну. Но и этого хватило - Ваня отполз, упираясь второй ногой, и освободился. Но, попытавшись встать, ахнул и повалился в снег.

   "Не могу опереться, как будто раскаленный прут втыкают", - пожаловался он. То ли сломана, то ли ушиблена сильно. Что с ним делать? И куда идти? Феня подставила плечо, обхватила брата, он повис на ней, чтоб не переносить тяжесть на больную ногу, и Феня поняла, что далеко они так не уйдут - глубокий снег, бурелом кое-где, Ваня уже перерос ее, и слишком тяжел, а главное, вдруг она поняла, что не знает, куда идти. Она бродила по лесу, не разбирая дороги, и где теперь дом, неизвестно. Да и звезды, которые она видела, выходя из дома, затянуло. Но для отчаяния она уже слишком устала, да и как можно впасть в этот грех, когда Бог уже сотворил чудо? Раз Он привел ее сюда, прямо к брату, то уж наверное не для того, чтоб они замерзли, не найдя дороги домой. Да к тому же, Ваня из дома ушел с волокушей - за дровами же пошел, не за зайцами. Феня опустила брата в снег, он упал как бревно - его силы кончились.

   Вернувшись к поваленному дереву и оглядевшись, Феня сраз увидела волокушу - ее единственный полоз торчал неподалеку, а остальная часть пряталась в черной тени дерева - должно быть потому она не заметила сразу. А оттуда начинался четкий ясный след - волокушу незаметно не протащишь, даже пустую. Теперь было ясно, куда идти. Тащить Ваню на волокуше по глубокому снегу было тяжело, да и там, где Ваня шутя перетягивал полоз налегке через упавшие стволы, теперь Фене приходилось искать обход. Пот заливал глаза, стекал между лопаток, снегоступы вязли, постромки врезались в грудь, но оказалось, что дом не так уж далеко, должно быть, по пути туда она кружила, сама не замечая. Впрочем, ходить по расширяющемуся кругу - лучший способ найти что-то, если ищешь один, а не прочесывешь лес всей деревней.

   Оказавшись дома, Феня опустила Ваню на лавку у двери, чем дальше от печи, тем лучше, тепло ему сейчас во вред, да и светлее, чем на полатях, печь обращена устьем ко входу. Раздевать брата не стала - только разрезала порты на больной ноге. Выглядела она плохо - белая, с синевой кровоподтека в глубине. Ловкими пальцами прошлась вдоль большей кости голени, нащупала место, в котором кость как будто свободнее ходит. Ваня всхлипнув, втянул воздух. Сломана. А пальцы на ноге поморожены, вон, волдырями пошли. Феня выбрала чурбачок поровнее и в один удар отколола от него досточку. Примотала к ноге и укутала его всем, что было, сверху даже свой шерстяной платок накинула - пусть отходит внутренним теплом. Согрела воды и залила травы, ливанула в чарку меду. Белый душистый пар окутал лицо брата. Постепенно ступни стали отходить - вот теперь парень взвыл, не стесняясь, и слезы брызнули из зажмуренных глаз. Феня метнулась к двери, нырнула в ночь, зачерпнула котелком снега и долила воды, заставила опустить в холод ноги. Ване стало полегче. Заново уж не заморозит, а боль отпустит.

   Когда стало чуть полегче, Феня подставила плечо и помогла Ване перебраться с лавки на полати, благо всего два шага. Сейчас она не могла понять, как дотащила брата до дому, пусть и на волокуше, если даже шаг ей дался с таким трудом. Сил хватило только на то, чтобы потеплей укутать брата, и она провалилась в сон.

   Во сне снова она, а как будто и не она, бродила по незнакомым улицам. А потом, как это бывает, через череду сновидений все поменялось, и уже другая не-она была в высокой горнице в которой в окнах были круглые стекла, будто в церкви, но Феню во сне это совсем не удивляло, она как будто давно к такому привыкла, и интересовало ее только одно: помочь стонущей обессиленной долгими муками женщине наконец родить.

   Во сне эта не-Феня еще сердилась, что ее позвали так поздно - давно уж надо было. А родить женщина не могла потому, что дитя шло ножкой вниз, а не головкой, как стоило бы. Это было опасно, но когда схватка отпустила, не-Феня сумела засунуть руку и одним движением перевернуть младенца во чреве, и тогда в следующую потугу родилась головка, а там и весь мальчик. Он был жалкий, синеватый, но когда не-она отсосала слизь из ротика и носа, он все же задышал и захныкал. Его омыли и спеленали другие женщины, которых немало было в горнице, и приложили к груди матери, а не-она с напряжением следила, правильно ли родится послед, и не слишком ли много крови потечет вслед за ним.

   Очнулась Феня под утро от того, что Ваня постанывал и стучал зубами, будто от холода. Когда Феня коснулась его лба, то почти обожглась, таким он был горячим. Ее сердце упало. Она вскочила с полатей, развела поярче огонь, запалила лучину, чтоб осмотреть брата. Его лицо было бледно, только на левой щеке горел жаркий румянец. А когда он глухо и нехорошо закашлял, то, с трудом приподнявшись, харкнул ржавой слюной.

***

   Нехорошее молчание, повисшее в княжеской палате, развеял сам же Александр. Он захохотал, и разве что тот, кто знал его близко, услышал бы нарочитость в его смехе.

   - Эк я вас разыграл! И ведь поверили!, - и он, все еще смеясь, налил себе вина, и рука его не дрожала. Сжавшие кулаки и привставшие было братья Бродовичи опустились на скамью и неуверенно заулыбались.

   Им не хотелось признаться в том, что броситься на Алешу они просто струсили. Но ведь он убьет их прямо тут, в княжеской палате, они и крикнуть не успеют, и главное, ничего ему за это не будет - князь своего любимца простит. Может, он и правда так сболтнул, ради красного словца? С него станется...

   Но червячок сомнения грыз Луку и Матвея.

   Они постарались выйти так, чтоб их уход остался незамеченным, и увязая в свежем снегу, поспешили с княжьего двора по темным улицам к своему частоколу. Было поздно, и город спал, но для них в этот час уходить с пира было непривычно рано, бывало, что и с петухами возвращались, распевая песни. Но в этот раз петь что-то не хотелось, хотя выпито было достаточно. Как узнать, врал попович или нет? Мало ему, что его князь, обидев их, природных бояр, выше посадил, еще и насмешничать решил?

   А вдруг все же правда? Они остановились у своих ворот. Вокруг усадьбы шел высокий частокол из заостренных бревен, вкопанных в землю на три локтя - не расшатаешь. А поверху сквозь все бревна через просверленную дыру была пропущены жерди, или, точней, бревна потоньше. Нет, перелезть через такой забор никто не сумел бы. А если и перелезет, то на дворе брехливый пес, да и в сторожке у ворот спит вполглаза Ивар, преданный еще их отцу и уж точно не упустивший в своей жизни ни одного татя. Но ведь терем в дальней части двора, и стеной выходит к заднему частоколу...

   - Знаешь что, Лука, погоди. Не скрипи воротами. Давай все-таки обойдем вокруг.

   Они тихо, крадучись, хотя и некому было увидеть их на улице в этот час, подошли туда, где над заостренными кольями вызвышалась темная стена терема, с единственным выходящим на улицу маленьким окошком, закрытым слюдой. Нет, здесь тоже пролезть нельзя.

   - Помнишь, этот кобель говорил...

   И Матвей наклонился и зачерпнул снега.

   Они все-таки были изрядно пьяны и долго не могли попасть в окошко, но за толстыми бревнами не то что ком снега, и камень-то не услышишь.

   - Ладно, что мы как дети малые снежками балуемся, все он брехал поди, идем спать! - прошептал Матвей, но в этот миг Лука уже кидал очередной снежок, и как раз попал-таки в слюдяное окошко.

   Сперва было тихо, потом братья услышали скрип отворяемой рамы и шепот:

   - Алеша? Погоди, я сейчас...

   Через минуту два бревна, которые, казалось, незыблимо стояли, вдруг подались наружу - они были подпилены у самой земли и поворачивались на жердине. Матвей бросился, провернул бревна внутрь и должно быть сшиб ничего не подозревавшую сестру.

   - Ах ты, Настасья, ах ты блядища!

   Он проломился внутрь и поднял упавшую девушку за волосы, накрутив их на руку, другим кулаком ударив прямо в лицо. Ее белая рубашка светилась в темноте, и на груди появлялись пятна: из носа капала кровь, казавшаяся черной. Настасья кричала и билась, залаял пес.

   Но Лука не пролез сквозь дыру в частоколе, он был младше, а пузо у него было больше, и ширины двух бревен для него было недостаточно. Тогда он побежал вокруг и стал стучать в ворота. Пока Ивар проснулся, пока открыл ему, Матвей уже втащил сестру в дом, продолжая охаживать куда попало, но стараясь больше не бить в лицо - в нем, нередко лупившем свою жену, сидело правило - бить бей, а соседи чтоб ничего не видели.

   Но если бы Лука не подоспел, тот забил бы ее насмерть, даже и не трогая голову - Настасья, скуля, лежала на полу, свернувшись и пытаясь прикрыть руками живот, а Матвей с размаху бил ее в бок сапогом. На крики сбежалась челядь, кто-то запалил лучину, но все стояли поодаль, не смея рот открыть. Лука схватил его за локоть:

   - Погоди. Она свое еще получит. Давай ее запрем и поговорим.

   Настасью заставили подняться - все так же за волосы. Ее плавающий взгляд не сосредотачивался ни на чем, пока ее тащили в чулан, пока запирали дверь, она даже не плакала. Оставшись одна, она сползла по стенке, села, уткнувшись носом в колени и тихонько, едва слышно заскулила.