Она была тем звеном, что наконец объединило нас с Карриком.

Я должна забыть. Так будет правильно.

Делая глубокий вдох, я убираю свои эмоции куда подальше.

— Спасибо... большое. Но я не могу оставить машину. Это не кажется правильным, во всяком случае, сейчас.

Его брови сходятся на переносице, и в его глазах я могу видеть мирское средоточие боли.

— Это твоя машина, Андресса. Я купил ее тебе. — Его слова звучат мягко.

И они поражают меня в самое сердце.

— Она стоит столько денег, Каррик. Теперь, когда мы... не вместе, сохранить ее у себя кажется неправильным решением.

Он тяжело выдыхает, сжимая переносицу.

— Я не могу оставить машину, Андресса. — Его слова звучат тихо, и пропитаны страданием. — Даже если она тебе больше не нужна, я просто... не могу хранить ее. Я могу пожертвовать ее на благотворительный аукцион или что-то типа того. Не знаю. Просто скажи, что мне сделать, и я сделаю. — Он смотрит на меня с мольбой, а в его словах слышится отчаяние, которое говорит значительно больше.

Он не забыл меня?

Неправильно ощущать вспышку надежды, на которую у меня нет права, но что есть, того не отнять.

И сейчас я так отчаянно сильно хочу дотронуться до него.

Держа себя в узде, я переплетаю руки перед собой.

— Я оставлю ее. — Не хочу ранить его еще больше.

Он поднимает свой взгляд на меня.

— Куда мне доставить ее? Сюда... или к тебе в Англию?

У меня все еще есть там квартира. Аренда была оформлена на год и пока еще не закончилась. 

Кажется ли мне, что в его голосе слышится надежда на то, что я собираюсь возвращаться в Англию?

— Вероятно... ее лучше доставить сюда.

Его глаза тускнеют.

Я обнимаю себя, пытаясь защититься от холода. Но он появляется не снаружи, потому что исходит глубоко изнутри.

— Прошу, не забудь выслать мне счет за доставку.

— Все в порядке, — отрезает он.

Но я не могу позволить ему платить. Он и так сделал для меня достаточно.

— Прошу, дай мне оплатить доставку, Каррик, — прошу я тихо.

— Иисусе, Андресса! — огрызается он. — Просто позволь мне сделать для тебя эту последнюю гребаную вещь.

Его раздражительность распалена страданиями.

Я знаю это, и потому говорю мягким, печальным голосом:

— Ладно, Каррик... Хорошо.

Воздух между нами стал плотным. Остается столько несказанного. Так тяжело дышать. И от этого болит все тело. Пространство между нами закрашивается медленно убивающими меня воспоминаниями.

Я поднимаю глаза, встречаясь с его взглядом. Та связь, соединявшая нас с самого начала, есть и сейчас.

Его губы размыкаются, словно он хочет что-то сказать, но его прерывает рев двигателя подкатившей ко мне машины Оуэна.

Разрывая наш зрительный контакт, я бросаю взгляд на машину Оуэна.

— Мне следует... отпустить тебя. —Господи, это больно — чертовски больно. Я не хочу покидать его. Но должна.

Я заставляю ноги двигаться к своей машине.

— Рада была увидеть тебя.

— Андресса... — Его голос останавливает меня, не то чтобы пришлось приложить много усилий.

— Да? — В моем голосе надежда. Я знаю это и ничего не могу поделать.

— Я просто... хотел... — В нем происходит борьба. На это сложно смотреть, но в то же время это дарит мне глупую надежду.

Он проводит рукой по волосам и выдыхает.

— Просто хотел сказать, что в гараже пусто без тебя.

Затем он уходит, садясь в машину Оуэна, и они уезжают прочь.

 Я наблюдаю за тем, как фары их машины исчезают в дорожном потоке.

Стоя у своей машины, и упершись в нее рукой, я делаю глубокий вдох и втягиваю слезы обратно.

Снимаю блокировку с машины и забираюсь внутрь. Завожу двигатель и включаю радио, где играет середина песни Бейонсе, в которой она душевным голосом говорит о том, что “Боится одиночества”.

^{(Beyonce - “Scared of Lonely”.)}

И тогда я ломаюсь.

У меня уходит пятнадцать минут, на то, чтобы я смогла собраться с силами и суметь уехать домой.

Сантус, Бразилия

— "Дневник Бриджит Джонс" или "Отпуск по обмену"?

Я смотрю на коробки из-под DVD в руках мамы и понимаю, что не хочу смотреть ни один из этих фильмов. Я не в настроении смотреть девчачье кино. Совершенно ясно, что последние несколько дней я была в "фиговом настроении", если цитировать мою маму. Вообще-то, с тех самых пор, как увидела Каррика. Думаю, эти фильмы —ее способ отплатить мне.

Накручивая ожерелье на палец, я отвечаю:

— "Тачки".

— Значит, "Дневник Бриджит Джонс". — Она улыбается мне сахарной улыбкой.

Вообще-то моя мама не фанат "Тачек". Думаю, все эти годы я сводила ее с ума.

Отворачиваясь от меня, она вставляет диск в проигрыватель.

— У меня есть сладости, — говорит она, прежде чем уйти из комнаты. Она возникает минутой позже со спрятанными за спиной руками. — Когда я была в городе, то зашла в тот магазинчик, что продает английскую еду, и ты ни за что не угадаешь, что у них было. — Ее лицо сияет.

— Алкоголь? — Это были мои мечты, что она взяла мне какую-то выпивку.

Моя мама не часто выпивает, и очень редко пьет дома. Но прямо сейчас я бы могла напиться топящим мои печали пивом.

— Английский шоколад! — И из-за спины она достает большую плитку молочного шоколада "Кэдбери" и еще большую плитку шоколада "Гэлэкси ".

Господи боже.

Шоколад Каррика. 

Только бы не удариться в слезы.

Из всего шоколада во всей гребаной Бразилии что она могла купить, она купила его шоколад, не то чтобы она знала, что это его шоколад. И все равно выглядит так, словно боги обозлились на меня, ну или что-то вроде того.

— Я знаю, как ты ненавидишь бразильский шоколад, считая его слишком горьким, и как скучаешь по английскому, потому подумала, что это может поднять тебе настроение.

— Спасибо. — Я стараюсь выйти из положения. Плюхаясь спиной на диван, я даю депрессии окатить меня полностью, накрываю лицо рукой так, чтобы она просто свободно валялась, и все свободное пространство занимаю своими длинными ногами.

Мама с недовольством поднимает мои ноги. Я убираю руку с лица, чтобы увидеть, как она присаживается рядом, все еще держа мои ноги в своих руках. Как только она садится, то кладет мои ноги себе на колени.

— Улыбнись, дорогая. Терпеть не могу видеть, как ты грустишь.

— Я улыбаюсь. — Я вымучиваю одну улыбку, показывая слишком много зубов.

Она смотрит на меня с грустью, но не давит.

— Какой бы ты хотела?

Она держит обе плитки шоколада и совсем не осведомлена о моих внутренних треволнениях, связанных с этим шоколадом, продолжающих расти, как на дрожжах.

И из-за того, что я мазохистка и склонна к тому, чтобы пытать себя, то беру "Гэлэкси ".

Я пытаюсь не плакать, когда отламываю кусочек и кладу его в рот.

Как только шоколад попадает на язык, я могу думать только о том, как Каррик в последний раз целовал меня. Это было перед гонкой в Сингапуре, и я могла чувствовать вкус сладости на его языке.

Теперь же в голове мысли лишь о том, каково это быть целуемой им, любимой им.

Мое тело начинает изнывать по нему. И в груди такая боль, словно на ней кто-то стоит.

Уйдет ли когда-нибудь эта боль потери?

— Нет.

Что? Я сказала это вслух?

Я бросаю взгляд на маму, но она смотрит в телефон.

Она ловит мой взгляд.

— Прости, милая. Твоя тетя Клара снова хочет одолжить мои сережки. Но я сказала ей, что так и не получила обратно те, что давала ей до этого. Она пошла в бар, напилась и потеряла их! — воскликнула она.

От этого я смеюсь, и хихикаю, когда думаю о напившейся тете Кларе.

Звонок в дверь.

Мы смотрим друг на друга.