Глава VI ОСУЖДЕНИЕ

Когда серый рассвет медленно разогнал темноту, покрывавшую землю, Крак открыл глаза и немало удивился, увидав себя на дереве. Впрочем, он сейчас же все припомнил, взглянул на братишку, спавшего у него на руках, и быстро перевел глаза на равнину, расстилавшуюся под ними.

Все видимое пространство, вплоть до темной опушки леса, на его взгляд казалось пустынным. Земля была всюду однообразно желта, нигде не виднелось ни былинки.

Крысы исчезли совершенно, а с ними исчезла и опасность, по крайней мере, в данный момент.

Крак растолкал брата, и оба мальчугана, совершенно окоченелые, быстро спустились на землю, покинув свою воздушную спальню.

Оба думали только о том, как бы теперь поскорей добраться до пещеры и явиться туда с богатым запасом дичи, чтобы хоть этим вымолить себе прощение за невольное долгое отсутствие.

Ожо смеялся и был беззаботен. Но Крак сознавал свою вину и сердце его билось от страха.

Они подобрали тех из убитых ими животных, которых не успели сожрать их кровожадные спутники, и быстрым шагом двинулись в путь.

Спускаясь по тропинке утеса. Крак, разогревшийся на ходу, чувствовал, однако, как кровь стынет в его жилах.

Рюг-большеухий первый услыхал и увидал с порога пещеры бедных маленьких выходцев с того света, которых он считал навеки погибшими.

Он предупредил Геля и спешно кинулся им навстречу.

В нескольких словах дети поведали ему о своем жалостном положении и рассказали, что понудило их провести ночь на дереве.

— Да, конечно, — проворчал Рюг, довольно мягкий по природе, — вы думали оказать громадную услугу нам всем; да и что с вас спрашивать — вы дети. Конечно, все это, разумеется, было бы принято во внимание Старейшим; но вернулись отцы, и их гнев будет безжалостен. Они нашли пещеру брошенной и — непоправимое последствие забытых тобой обязанностей, Крак! — благородный огонь потухшим. Вы погибли! Вот что Рюг должен сказать вам, несчастные!

— О, Рюг! Что с нами сделают?

— То, что делают с северными оленями и лошадьми, когда их окружат и поймают.

— Нас убьют?

— Таков закон.

Крак опустил голову на грудь. Ожо принялся горько плакать.

Оба мальчугана уже знали, что такое смерть.

Тронутый Рюг посоветовал им бежать.

— Спрячьтесь в лесу, подальше отсюда, — говорил он, — идите по направлению к восходу и каждый день выстукивайте по стволам деревьев, которые будут вокруг вас, три удара подряд поутру, в полдень и вечером. Я услышу сигнал, открою ваше убежище и принесу вам съестных припасов и одежду, чтобы закрыться.

— Бежим!.. — сказал Ожо, пытаясь увлечь Крака.

— Стойте!.. — послышался вдруг совсем близко прерывающийся голос, в котором они сейчас же узнали голос Старейшего.

Рюг и дети, все трое захваченные врасплох, упали на колени, с мольбой протягивая руки.

— Гель предупредил меня о происходившем здесь, — сказал старец. — Я последовал за Рюгом. Придя вовремя, я все слышал. Я слышал, что вам советовал Рюг. Теперь уж поздно воспользоваться этим советом. Я вас поймал. Наказание справедливо и заслуженно, вы его не избежите. Вас ждут. Идемте!

— О Старейший! Сжалься над нами!.. — молили дети.

— Ожо не виноват, отец, — прибавил Крак с горячностью.

Но старик, не слушая его, продолжал, на этот раз с грустью в голосе:

— О, Крак! так-то ты оправдал мое доверие и мою надежду на тебя! Я любовался твоим мужеством, твоим послушанием, живым любознательным умом, твоей разумной памятью. Я сделал бы из тебя охотника, не знающего соперников. А ты что натворил? Знаешь ли ты это? Ты совершил гнуснейшее из преступлений. Ты убил нашего благодетеля, — ты убил огонь! Огонь должен быть отомщен. Ты приговорил наших к смертельному холоду. Поэтому ты должен тоже умереть прежде них.

— О, отец, умилосердись! Я узнал…

— Да, я знаю, на что ты ссылаешься. Но об этих причинах не стоит упоминать рядом с таким преступлением. Огонь, наш дорогой и почтенный друг, огонь погас! Довольно слов и пустых разговоров. Следуйте за мной. А ты, Рюг, перестань умолять меня. Идите вперед шагом, преступные дети, пусть, по крайней мере, наши не увидят перед собой презренных трусов, которых даже не стоит выслушивать.

Несчастные дети, нежно поддерживаемые Рюгом, поднялись с замирающим сердцем по той самой тропинке, по которой вчера еще спустились так весело.

От томления и страха их бросило даже в пот; но когда они вступили в пещеру, то почувствовали, какой ужасный холод охватил их.

В пещере царило молчание.

Однако все племя было в сборе, и только глубокое отчаяние заставляло всех клонить голову к земле и сдавливало им горло. Это было ужасно!

Дети ожидали услышать страшные проклятия. Они приготовились выдержать их со всей стойкостью своих маленьких сердец, а вместо того… Это молчание и это отчаяние взрослых, царившие в пещере, показались им куда ужаснее самых яростных угроз.

Вокруг потухшего очага сидели старейшины, время от времени почтительно касаясь его рукой, как касаются тела друга, в смерть которого не хочется верить. За ними сидели на корточках, неподвижно, начальники племени, распустив волосы, бывало, связанные пучком на макушке; теперь волосы у них падали в беспорядке по плечам в знак глубокой печали.

Многие плакали.

Вид слез, катившихся по щекам воинов, растрогал, как совершенно неожиданное зрелище, бедного Крака. Он почувствовал, что погиб. Ожо, весь дрожа, искал глазами в глубине пещеры мать, вскормившую его своим молоком.

Но он не нашел ее в неподвижной группе женщин, стоявшей позади охотников.

Тогда он сжал руку брата и закрыл глаза.

— Вот дети, — сказал Старейший.

Два сдержанных рыдания раздались из группы женщин.

— Пусть говорят, мы слушаем, — пробормотал один из начальников, самый старший после прародителя.

Крак чистосердечно рассказал то, что уж рассказывал раньше Рюгу, и объяснил, почему им с братом было невозможно вернуться вовремя в пещеру, как они раньше предполагали. Он просил стариков принять во внимание их молодые годы, их слабость и неопытность.

— Огонь умер!.. — проворчал старейшина.

Крак, задыхаясь, прибавил, что он, перед тем как покинуть пещеру, надеясь спасти жизнь другим, принял все предосторожности, чтобы огонь не мог пострадать, а, наоборот, прожил бы во время их отсутствия.

— Огонь умер!.. — повторили начальники.

— И да будет он отомщен! — вскричали они сейчас же. — Поспешим!

Крак и Ожо растерянно озирались кругом, а крики, призывы к смерти, между тем, все возрастали и возрастали.

Дети пытались найти какой-нибудь след жалости на лицах старейшин и охотников, но все эти лица были или холодны, или яростны. Во всех взорах читалась непреклонная решимость.

Рюг и Гель отвернулись.

Старейший закрыл лицо своими могучими руками.

Самый старший из начальников после Старейшего встал, подошел к детям и, грубо схватив их за руки, крикнул громовым голосом:

— Старейшины постановили. Их приговор должен быть выполнен. Огонь умер. Изменники должны тоже умереть от моей руки… На колени, преступники! А вам, отцы, матери и дети нашего племени, да будет их судьба уроком.

Но когда он поднял над головой двух маленьких преступников тяжелый каменный топор, чтобы поразить их насмерть, Крак вырвался из рук его и упал на колени к ногам Старейшего.

— О, отец! отец! — воскликнул он каким-то странно звенящим голосом, который потряс все собрание. — Огонь умер, и я убил его; я заслуживаю смерти. Но ты… ведь ты знаешь столько тайн, ты был другом Фо-чужеземца, о, дорогой отец, ты можешь вернуть огню жизнь. Разве ты не можешь сделать того же, что делал Фо-чужеземец? Ответь мне, заклинаю тебя!

— Фо-чужеземец?.. Что хочет сказать этот ребенок, и что за имя упомянул он вдруг? — пробормотал с удивлением старец, казалось, разбуженный от какого-то сновидения. — Я забыл это имя.

— О, отец! Воспоминание о Фо-чужеземце, который уже там, где буду сейчас я, вдруг промелькнуло в моей голове. Я вспомнил, что он был твоим другом, и, значит, ты можешь сделать то же, что делал он.

— Но что же делал Фо-чужеземец? — быстро спросил Старейший. — Я не понимаю: что означают твои странные слова? Объяснись. Говори. А вы, сыны мои, — прибавил старик смущенным голосом, — дайте маленькую отсрочку этому преступнику.

Мрачное судилище своим молчанием дало как бы согласие на просьбу старого начальника.

Ребенок, собравшись с духом и крепко прижав руку к сердцу, словно затем, чтобы сдержать его сильное биение, начал свою речь, обращаясь к старцу:

— О, прародитель, ты разрешаешь мне говорить теперь, в такую минуту. Позволь же мне напомнить тебе о том, что только случайно ускользнуло из твоей памяти! Напомнить секрет Фо-чужеземца, о котором я и не думал все это время и который теперь, сам не знаю как, воскрес в моей голове. Да, вот только сейчас я припоминаю все, что мне рассказал Фо, когда я жил с ним в его пещере, ухаживая за ним во время его болезни и подавая ему питье, как то мне было приказано Старейшим.

— Что сообщил тебе Фо-чужеземец? Говори, мой мальчик, и пусть никто не осмелится перебить тебя.

— Однажды, о Старейший, — начал свой рассказ Крак, когда я бродил по пещерам, находящимся неподалеку от нашей, я по привычке переворачивал все камни, чтобы поохотиться за животными, которые любят искать под ними убежище себе. Под одним камнем, особенно тяжелым, который я только с трудом сдвинул с места, я открыл совсем неизвестные и невиданные никогда предметы. Я вскрикнул от изумления. Фо-чужеземец услыхал мой крик. Он хотя с трудом, но подошел ко мне. «Это принадлежит мне, — сказал он, — никогда не смей говорить о том, что видел, или я убью тебя!» Потом он прибавил: «Когда для меня наступит время уйти в ту страну, откуда нет возврата, я оставлю эти вещи Старейшему, который приютил меня и наградил своей любовью. Но до тех пор пусть он ничего не знает. Молчи, ты в этом не раскаешься!»