— Ну надо же… А, поняла! Это всё ваши мутантские штучки: потрогать, понюхать, пожулькать!

— Да. Блокнот. Ручка. Значок. Ластик. Закладка.

— Книга?

— Что-то полегче. Чтобы не выходило за контур одежды. Карманное. Книгу время исказит. Обрежет.

— Обрежет! Надо же, страсти какие… Погодите.

Спустя минуту она вернулась в прихожую.

— Держите.

Женщина подала ему сложенный носовой платок. Подала небрежно, почти бросила. Лёгкий платок раскрылся и полетел, будто парашют. Когда он лёг на паркет, Переверзев увидал на ткани дырки. Он никогда не понимал тех, кто хранит такие вещи. Толстуха запыхтела, наклоняясь, но Переверзев опередил её. Они едва не стукнулись лбами.

— Осторожнее! — сказала женщина резким, вибрирующим голосом.

— Простите, хотел вам помочь.

Ещё одна фраза от психолога.

— Без посторонней помощи пока управляемся!

Искатель помял, понюхал платок. От многих стирок тот потерял цвет, обветшал, оброс бахромкой, пустил по краям ниточки. Весил платок не больше паутинки. Ровесник потерянного!

— Годится, — сказал искатель.

— Ещё что?

— Деньги.

— Ну надо же! На деньги вы горазды!

Он молча протянул ей платок.

— Ну ладно, ладно!..

Пространство и время — координаты единые, неразделяемые, составляющие порядок четырёхмерного мира точно так же, как дают стереометрическую картину оси X, Y и Z. Тот, кому четыре измерения привычны, не заблудится в них, пересекая времена и просторы планеты, так же, как не заплутает в стенах дома родного. Постичь наукою это ли едва можно, по крайней мере, теперь. Люди поняли одно: ощущение пространства-времени приходит лишь через мутацию.

Чтобы обнаружить в прошлом объект, мутанту-искателю достаточно сосредоточиться. Как овчарка берёт след, понюхав штаны или ботинки пропавшего человека, так искатель видит сквозь время точку «приземления» потерянного, покинувшего будущее ради прошлого. Для перемещения в четырёхмерном пространстве-времени искателям не нужны самолёты, поезда, автомобили; мутанты, овладевшие временем через скачок эволюции, через непредсказуемый каприз природы, сказавшийся доселе на незначительном числе Homo sapiens, пронизывают измерения одною силою мысли, останавливая мысль там, где это требуется.

Таким-то вот образом искатель Переверзев из четвёртого десятилетия XXI века переместился в годы генерального секретаря ЦК КПСС Горбачёва. Спустя растянувшееся, раздувшееся пузырём мгновенье, которое нельзя ни запомнить, ни измерить на часах, городскую гущу сменило дачное захолустье. Шею и уши Переверзева облепили комары, а лёгкие наполнил такой свежий, пахнущий лесом и летом воздух, что он испытал головокружение и покачнулся на ногах.

— Кислород!.. — Искатель вспомнил известный в их среде случай, когда один из мутантов погиб в двенадцатом веке не от меча или стрелы, а от кислородного отравления.

Отчасти Переверзев понимал старикана, смывшегося в прошлое. И всё же сам он ни за какие коврижки не переселился бы во времена дефицита и двух каналов в телевизоре, в пору «развитого социализма», где приличных штанов, и тех не купить, а за мебелью надо стоять годами в очередь, не говоря уж о том, что в этих координатах нет ни Интернета, ни компьютеров, ни мобильных телефонов, да и телефоны с проводами встречаются в квартирах далеко не у каждой семьи, автомобиль купить почти невозможно, а люди кажутся до ужаса тёмными, будто это не конец века двадцатого, а время каких-нибудь кроманьонцев.

Посреди двадцать первого века о социалистической эпохе снимают и показывают сериалы, и Переверзеву, который вечерами их смотрит, эра генсеков и красных лозунгов и вправду представляется чем-то доисторическим, ветхозаветным.

— Чем докажете, что вы оттуда? — спросил бородатый дядька, считай, старик, выглядевший так натурально, будто был коренным жителем прошлого.

Большинство потерянных, с которыми доводилось сталкиваться Переверзеву, на удивление удачно вписалось в прошлое. Переверзев, даром что сам мутант, с трудом понимал или вовсе не понимал мотивов мутантов, променявших будущее (точнее, настоящее, потому как будущего, в общем-то, нет) на годы минувших эпох. Ускользавшие из своего времени мутанты словно были созданы для прошлого, настолько органично в него вписывались. Скорее всего, у Переверзева так бы не получилось. Ну не рвался он в прошлое! Никакой притягательной силы в нём не усматривал. И футурошоком не страдал, несмотря на сорок прожитых годков — возраст далеко не юношеский. Переверзев ощущал себя на нужном месте в собственном настоящем. Незачем ему гоняться за счастьем, добывать счастье в прошлом. Потерянных он считал неудачниками и нытиками, не умевшими взять от жизни всё.

Искатель молча положил на стол носовой платок. Бородачу, по-видимому, хватило одного взгляда. К платку он не притронулся.

Переверзев взял табуретку, отставил от стола, сел. Коснулся пальцем пуговицы на рубахе, потом жука на ухе.

— Психологи и политики призывают смотреть с надеждой в будущее, а я надежду отринул, как Спиноза, и отыскал счастье в прошлом. Да и не один я! Сколько беглецов вы усекли меж годов былых?

Дедок, похоже, из болтливых. Болтливых Переверзев не любил.

— Много, — ответил он.

— Если мутант говорит «много», это по-настоящему много.

Искатель пожал плечами.

— Болтовня. Философия.

— Разве вы не присмотрели для себя дату и местность? Координаты? — спросил потерянный.

— Глубоко копнул, ничего не скажешь! — У Переверзева вырвался хохоток. Перед потерянными сдерживаться было необязательно. Деньги платят не потерянные. — Почти все сбежавшие уверены, что счастье застряло в прошлом. Я живу в своём времени. В родном. И не собираюсь драпать! Возьми от жизни всё — вот мой девиз.

Загляни сейчас искатель в зеркало, он увидел бы на лице смесь победного бахвальства и презрения. Искатель оглядел кривоватые дачные стены, оклеенные бумажными обоями, шкаф с книжками, электроплитку с чайником, тюль, стянутый резинками по оконным бокам, перекидной календарь, клетчатую клеёнку на столе. И снова хихикнул, увидав на клеёнке дырявый платок.

— Возьми от жизни счастье, — тихо сказал потерянный. — Вот девиз мой.

— В чём оно, счастье? Только давай без философии.

Переверзев взглянул на громко тикавшие настенные часы. Отметил разницу на час — из-за здешнего летнего времени. В будущем, то есть в его, Переверзева, настоящем, время не делят на летнее и зимнее, не переводят стрелки то назад, то вперёд.

— Счастье человека в том, что он больше всего любит.

— Больше всего? Ты что, из-за книжек сюда переехал?

— Люблю читать. Дачу вот у леса снял. Тихо здесь.

Искатель присвистнул. Старик поморщился.

— Домой, выходит, не собираешься?

— Вот мой дом.

— Вообще-вообще не собираешься?

— Понимаю. Это не ты спрашиваешь — это они спрашивают. Ленка спрашивает. Да. Вообще не собираюсь.

Переверзев подумал, что Ленка, толстуха, которую он чуть лбом не ошарашил, будет разочарована. Она и её брат надеются, что потерянный вернётся. Отдохнёт, потешит душу в прошлом, как в отпуске, и назад навострится. Вообще-то, надежда эта дурацкая. Дедуля-дачник очень смахивает на упёртого типа, даже на сумасшедшего; такие от своего не отступаются. Втемяшилось такому типу переехать в СССР — он переедет. Втемяшилось в СССР поселиться (да хоть навсегда!) — он поселится. Родственничкам надо это понимать. Надежда — не стратегия, как говорят в бизнесе.

— Никогда раньше не встречал таких людей, — сказал искатель. — Потеряться, чтобы читать книги… Твоим-то что передать?

Иван пожал плечами.

Прежде он думал, что мутация, открывающая измерение времени, настигает особенных людей. Выдающихся. К примеру, учёных. А то людей с воображением, запойных книгочеев. Но нет. Необъяснимые мутации, даровавшие внезапно и неизбирательно, будто по воле невидимых инопланетян, ощущение пространства-времени и менявшие картину мира так, что человек за голову хватался и плутал в мире изломанных многомерных фигур и архитектуры тессерактов, пока не научался контролировать новое сознание, поражали представителей самых разных слоёв общества и проявлялись у людей с самыми разными способностями и склонностями.

— В книги не поверят, — сказал искатель. — Понятно, когда в прошлом есть зацепка. Выгода. Может, любовь. Или момент, к которому хочется вернуться. Бывает ещё неприятный момент в будущем, от которого удираешь.

— Они никогда меня не понимали, — сказал Иван. — Мне теперь это всё равно. Я шесть десятков лет на спидометре жизни накрутил. И я знаю, в чём счастье.

— Не скучаешь? Они вон послали за тобой, деньги потратили…

— Что? Они терпеть меня не могут. Боятся, что я в прошлом умру, и из-за моей доли в квартире судебный спор выйдет.

— А умереть тут в одиночестве не боишься?

Переверзев сказал это, и самому стало жутковато. Живёт дедок, арендует чью-то дачу, кругом лес с буреломом, болотина, комары. Прежде чем переместиться на участок потерянного, Переверзев осмотрел мельком несколько точек вдоль окружности, которую искатели называли средой рассеяния. До железнодорожной станции семь километров, асфальтированной дороги нет, проезды между дачами кое-где отсыпаны щебнем, а кое-где представляют собой наезженную голую землю, засыпанную по ухабам строительным мусором. Автобус, разумеется, сюда не ходит. Из техники у дачника искатель приметил только велосипед «Урал» на веранде.

— А я не в одиночестве. Видишь? — Старик показал на стёкла шкафа. — Ричард Олдингтон, О. Генри, Плам Вудхауз, Антон Чехов. И Герберт Уэллс, и Марк Твен, и Синклер Льюис, и Рэй Брэдбери, и Гайто Газданов, и поэты Шефнер с Левитанским да Заболоцким, и бородатый Толстой, и певец рождества Диккенс, и Харпер Ли и Колин Маккалоу, умевшие говорить на тонком языке женщин, и Иван Ефремов и Исай Давыдов, рассказчики о далёких мирах, — все со мной. Вон какая у меня компания!