Искатель покачал головой.

— Эта компания не прокормит. На что живёшь? Или секрет?

— Нашлось среди старого барахла немного денег. Рублей советских. Пятёрок, десяток с Лениным, полусотенных и сотенных, переживших павловскую реформу. Бумажек таких немало у людей по квартирам осталось. До сих пор хранят. Вот я и набрал там да сям, у кого за спасибо выпросил, у кого купил.

— Все вы так делаете. Только богато на такие деньги не заживёшь.

Потерянный мягко, по-женски улыбнулся красноватыми губами.

— Богато? Я за этим не охоч. Мне много не надо.

— В Советском Союзе много и не купишь, — согласился искатель.

— Книги. — Старик вскинул голову, солнце свернуло белыми искрами в серо-седой бороде. — Здесь можно купить книги. Нет, не то слово: достать!

Глагол этот Иван произнёс с удовольствием.

Искатель встал. Придвинул табурет к столу.

— Ну хорошо, поживёшь ты тут… Потом деньги поменяют, Союз развалится, полезут из всех щелей, как тараканы, бандиты, воры, рэкетиры… Говно всякое всплывёт со дна… Пиджаки малиновые в моду войдут. Челноки, гиперинфляция, убийства…

— Что считалось плохим, то объявят хорошим, — откликнулся Иван.

— Я, между прочим, в девяносто втором году родился. Ну, и сериалы исторические у нас крутят, знаешь ведь… Модно… В общем, неспокойно тут будет. И куда ты?

— Не закудыкивай дорогу. Придумаю что-нибудь. Книгочей непременно что-нибудь да придумает!

«Маловато у тебя фантазии для искателя, — мысленно продолжил ответ Иван. — У меня всё прошлое впереди. Мне всегда хотелось попасть на приём к доктору Чехову».

— Пора мне, — сказал искатель. — Твои заждались.

С нахлынувшей вдруг тоской Переверзев подумал, что придётся отчитываться перед толстухой, долго убеждать её: не вернётся братец твой, не жди. Старушенция начнёт, поди, права качать: мол, за что мы вам, паразитам, платим! Переверзев оживил в памяти две-три подготовленные фразы, подходящие к трудным случаям, к психически тяжёлым клиентам. Конечно, из-за толстухи он опоздает к телевизору, на вечерний сериал.

— Не заплатят ведь тебе. Знаю я своих… Скажут: не вернул потерянного, и не заплатят. За работу.

— Не будь простаком, счастливый. Вообще-то, деньги я беру вперёд. Сто процентов. А доказательство получено. Разговор я на видео записал. Камеру на ухе видишь? На пуговице вторая прицеплена. И вот что: ты давай родственничкам записку сооруди. Такой порядок. Черкни им пару ласковых.

Потерянный потянулся обеими руками к стене, вырвал из перекидного календаря листок. Подумал. Нацарапал на обороте листка несколько предложений.

— Годится, — оценил искатель. — Ну, бывай. Книги!.. Хопёр, говоришь, и Макаров? Бабу б лучше живую завёл!

Искатель замер и исчез. Дунул ветерок между стенами да пахнуло остро озоном, как после грозы. Потерянный повёл носом. Запах быстро улетучивался, уходил в открытую форточку, просачивался сквозь натянутую марлю. На столе Иван заметил забытую искателем вещь. Выцветший клетчатый платок. Иван поставил чайник на плитку. Сейчас он будет пить чай. С таволгою, думкою и… Искатель его больше не потревожит, а члены семейства, давно ставшие чужими людьми, сюда не доберутся. Способностей у них нет. Способностей к счастью.

Движение во времени, жизнь в объятиях времени — вот в чём находил и черпал потерянный счастье. Объяснить людям, которые не чувствуют времени, это нельзя. Так же, как нельзя объяснить людям, не любящим книг, какое ощущение даёт чтение. Будь в 2032 году жива литература, он бы, пожалуй, оттуда не удрал. Однако последние стоящие книги родились в восьмидесятых годах прошлого века, а потому его, читателя Ивана, место в прошлом. Его счастье там, где живы книги. Так просто. Но те, кто не любит книг, в это не поверят. Будут искать другую причину. Или будут усмехаться и советы давать — вот как этот искатель. Ивану снова пришли на ум политики и психологи, мастера жизни учить, и он засмеялся.

Скрипнула дверь веранды. «Надо бы петли смазать», — подумал он, поднимаясь.

В дом вошла женщина лет пятидесяти. Вечернее солнышко мазнуло её по щеке и носу красноватым лучиком. Вошедшая положила на стол перевязанную нейлоновой верёвочкой стопку книг. Двое обменялись поцелуем. Глаза их сияли молодостью и восторгом.

— Здесь кто-то был. — Женщина принюхалась. — Оттуда?

— Оттуда.

— И?..

— Ничего, пустяки.

Она пытливо смотрела в его глаза, пока не убедилась: да, пустяки.

— Был искатель.

Он подал ей чашку горячего чая.

— Искатель потерянных! — воскликнула она. — Нас считают потерянными, Ванюша!

— Не нас, Маша. Меня. Искателя заслали мои родственнички. Но он не вернётся. Больше ему не заплатят. Покажи-ка лучше добычу городскую!

Женские пальчики орудовали проворно. Мария освободила тома от верёвки.

— Двухтомник Солоухина, казаковский «Арктур — гончий пёс» и роман Никонова.

— «Весталка»! Библия для книгочеев! Свежая совсем. Только что издана.

— Нам здесь очень уж хорошо, Ванюша.

— Не волнуйся, Мария, не волнуйся. Им до нас не добраться. Могли бы — добрались бы. Не все это умеют, не все. Мало кому время открывается. И для вреда его трудно использовать. Ничего крупного, никакого оружия с собой не прихватишь. Позади то дурное время, когда политики и спецслужбы за мутантами гонялись, пытались секреты для войны во времени выведать. Нет секретов. Не бывать войнам.

— Всегда кто-то стоит на пути счастья, Иван. Враг ли, завистник ли!

— Не в этот раз, Мария, не в этот раз. Точнее, не в это время. Им придётся смириться. Хищники останутся голодными.

Она отпила из чашки. Облизнула губы. А он сказал:

— Они нас совсем не понимают. Стариками считают. Дремучими. Искать счастье в прошлом! Удрать за счастьем в прошлое! «Ну надо же!» — говорит обычно сестрица моя, не зная, что сказать. Другие тоже сыплют частицами да междометиями — их это лексикон! Люди предпочли быть богатыми хищниками и нахальными грубиянами вместо того, чтобы любить и быть счастливыми. Последнее слишком просто, а потому ускользает от внимания и не находит понимания.

— Да, Ванюша! За счастьем — в прошлое! — повторила она за ним. — Я этого не стесняюсь! В прошлое! Подальше от всех этих говорящих, мигающих, пищащих и кричащих штучек, телефонов с видеосвязью, вездесущих телевизоров, спутниковых каналов, выборов президента, автомобильных пробок и бензиновой вони. От пустоты новостей, от тараторок в радиоприёмниках, от социальных сетей, от дикторов и артистов, ставящих ударения мимо, от фальшивых дипломов, от липовой науки, от попов, освящающих джипы и ракеты! Подальше забраться! Далеко-далеко, не в километрах, а в годах, в десятилетиях! В прошлом укрыться, спрятаться! Где растёт ещё чистая трава, — она поднесла к носу чашку, втянула аромат, — где лес не завален пластмассой, где не орут в трубку: «Ты где?», где книги в почёте и дефиците при стотысячных тиражах, где нет стальных дверей и где не додумались до депутатов-футболистов.

Она вдохнула-выдохнула и хорошо, этак по-чеховски хлебнула чаю — полчашки разом!

— Где ещё не забыли, не изувечили родной язык и более-менее стараются научить ему в школах, — продолжил Иван. — А там, где не стараются или толком научить не умеют, страждущих, к ученью стремящихся, выручат книги. Хорошие книги! Космос меня забери, только ради книг… — Он замолчал. — Не книги бы, Машенька, мы б с тобою и не встретились. Это ж подлинное чудо, живое, тёплое, с сердцами, гипоталамусами и эритроцитами… Оба из двадцать первого века, из будущего, а сошлись в веке двадцатом, в прошлом!

— Жить в будущем, но встретиться в прошлом! — подхватила она.

— И кто это придумал: потерянные?

— Они. Они и придумали. Неловко ведь говорить: счастливые. Неловко ведь признавать, что кто-то, не они…

Иван да Марья сблизили лица и поцеловались над чаем, под запах таволги.

Олег Чувакин, февраль-март 2018

Фея на ладони

I

Он хотел написать последний рассказ. Заполнить несколько тетрадных страничек. Нельзя уходить без последнего рассказа. Коли рассказ задуман, место ему на бумаге.

Так-то оно так, да только худо было Иванову, до того худо, что спина, к постели прилипшая, простынёй ему казалась, а руки, побледневшие, пожелтевшие, в синяках от капельниц, одеяла поднять не могли. Знал Иванов, прекрасно знал, о чём думают люди в медицинских халатах, что сулят их взгляды и недомолвки. Слишком стар, слишком болен! Недолго, очень недолго оставалось Иванову существовать в кровати, в палате, в клинике, в городе, на Земле. Не пугал его сон грядущий, но огорчала чистая тетрадь в тумбочке.

Вечером худой доктор с нервным лицом вынул руку Иванова из-под одеяла, сунул больному под мышку градусник и опустился на койку, прижимая градусник рукою Иванова.

— Ровно тридцать пять, — сказал потом.

И головой качнул, будто увядшим цветком на стебле.

Рука Иванова осталась на одеяле. Доктор про неё забыл, и Иванов поначалу забыл. А вспомнил позднее, в полночь или около того. Проснулся, увидал облитую белым лунным светом стену — и ощутил на ладони что-то, тёплый предмет с двумя точками опоры.

На раскрытой ладони Иванова, сияя в лунном свете, замерла крохотная фигурка. В белом платьице. Фея в лунном свете.

Игрушка, подумал Иванов. Фея на ладони. Кто ж раздобыл для него такую?

Платьице белое колыхнулось, будто налетел ветер, облегло ноги крохотной девушки и заструилось, щекоча пальцы Иванова. Ветер? Окно надёжно закрыто на ночь. И отчего по жилам растекается тепло, а в голове проясняется, как от доброго глотка кофе?

II

Фея на ладони отбросила со лба прядку светлую, вытянула ручки и зашептала, заговорила.

— Помнишь ли меня, отец мой?

Эти ли слова она произнесла? Не послышалось ли Иванову? Не померещилась ли гостья сказочная? Он ведь писатель, а у писателей ведущее свойство ума — воображение, мучительная фантазия, дающая жизни огонь, но огненосца убивающая.