— А кто кабинет охранять будет?
— Так у меня смена через два часа, в ночь Митька, сын Гаврилов заступает. — Отрапортовал стрелец.
Князь придвинул лист бумаги и нацарапал несколько строк. Затем залез в нижний ящик стола, огромная ладонь долго шарила пустоту, пока не наткнулась на государственную печать.
— Держи, — протянул Пиримидон служивому готовый документ.
Стрелец поклонился и, засунув грамотку за голенище, вернулся на пост. Я завистливо облизнулся.
Оставшись в одиночестве, князь подпер голову руками и потухшим взглядом долго буравил стену напротив. Широкий лоб прорезали горькие морщины. Мне жаль Пиримидона и по-мужски, и по-человечески, да чем поможешь…
Нагоревавшись вволю, князь поплелся ужинать. Я выбрался из-под дивана. От первого шага онемевшие ноги пронзила острая боль, кое-как доплелся до стола и устроился на манер князя. До сих пор мне везло, как лягушке в кувшине с молоком, но что дальше?
Сквозь зарешеченное окно в комнату скользнул слабый лучик заходящего солнца. Пока окончательно не стемнело, я отыскал печать и схватился за перо. Если удастся выбраться, то пропуск, открывающий по ночам городские ворота, лишним не будет. Спасибо стрельцу — надоумил. Когда чернила высохли, я сложил листок вчетверо и сунул… за корсет, а куда еще его можно сунуть в этом чертовом сарафане.
Прошло два часа, я слышал, как менялись часовые. Ближе к полуночи, когда темнота стала практически осязаемой, за дверью раздался долгожданный храп. Пробил заветный час, я решил рискнуть. На ощупь пробрался к выходу, из коридора через щель у пола пробивается слабый отблеск горящей свечи. Уперся ладонью в дверь, надавил, не поддается зараза. С той стороны донеслось неясное бормотание. Я отскочил в самый темный угол. Путь на волю перекрыт, окаянный стрелец придавил дверь телом, выйти незамеченным невозможно.
Я стиснул зубы, чтоб не выругаться вслух. Комнату заполнил мягкий лунный свет, взгляд наткнулся на косу, оставленную кузнецом. В голове мелькнула дикая мысль, настолько сумасшедшая, что, боясь передумать, я тут же принялся за дело.
В считанные секунды разделся до трусов, сарафан полетел под диван, белая рубашка легла на стол. Пояском перетянул ворот, схватил ножик для заточки перьев и принялся кроить. Для начала вырезал дырки для глаз, потом отсек полоски подлиннее — для носа и рта. Костюм привидения готов, но этого мне показалось мало. В камине черпанул сажи и тщательно обвел сделанные прорези по контуру. Уже лучше. Не много подумав, взялся расписывать подол. Через пару минут отошел от стола и полюбовался. Черные кости на белой ткани даже в сумерках смотрелись жутко и устрашающе.
Напился воды и принялся облачаться. Открытые части тела — ноги, нос, ладони тоже вымазал сажей, пусть в темноте кажется, что их вовсе нет. В довесок повязал на голову платок, но не по-бабски, а узлом на затылке. Эх, жаль, зеркала нет. Собравшись с духом, я водрузил на плечо косу, широкое острое лезвие на длинном черенке тускло блеснуло в лунном свете. Глубоко вдохнул и шагнул к двери.
За порогом храп, вспомнив имя стрельца, я долбанул кулаком по доскам и ласково позвал:
— Митяй, проснись! Смертушку свою проспишь.
В коридоре раздался удивленный рык, через мгновение дверь распахнулась, румяный со сна стрелец угрожающе поднял бердыш, глянул и без звука сполз по стеночке на пол. Первый выход на сцену можно считать успешным. Я решительно вступил в мутный круг света от свечи и щелкнул служивого по носу. Бедолага, тяжело дыша, прошептал:
— За мной?!!! Уже?!!!
Я отрицательно качнул головой:
— Нет. За Нинель Абрамовной.
Стрелец так облегченно вздохнул, что у меня от умиления навернулись слезы. Митяй немного приободрился и доверительно сообщил:
— Давно пора, а то ходит, бренчит костями, всех уже достала.
— Тогда показывай дорогу, где эта старая грымза прячется, — кивнул я.
Митяй, забыв про бердыш, с готовностью бросился вперед, причем на карачках. Указав нужную дверь, он уставился на меня преданным собачьим взглядом.
— Ступай, — приказал я, — и чтоб никому ни слова…
— Могила… — проскулил стрелец и осекся.
Я дождался, когда Митяй, обдирая коленки, ускакал обратно и приступил ко второму акту. Кто-то же должен через двор меня провести, там охраны, как иголок на елке.
В знакомой комнате коптит керосиновая лампа. На кровати спиной к двери, укутавшись в ночную рубашку, полулежит Нинель Абрамовна. Напротив Джим с голым торсом, в руках карты. Сладкая парочка тешится игрой в подкидного на раздевание.
Темнокожий гигант глянул в мою сторону и не успел я моргнуть, как он из негра превратился в чистокровного бледно-белого европейца: пышные кудри выпрямились, жесткие черные волосы заметно посветлели и ощетинились "ежиком". Лишь толстые дрожащие губы плохо вписывались в эталон "истинного арийца". Джим сглотнул слюну и, причмокивая, произнес:
— Нинель, это… наверно… за тобой…
Я усмехнулся, догадливый малый и джентльмен настоящий, из тех, что всегда норовят уступить даме дорогу. Нинель Абрамовна, учуяв неладное, попыталась развернуться и неловко завозилась на подушках. Дряблый старческий голосок строго и надменно прошипел:
— Кто посмел тревожить в такое время, да еще без стука!
Я небрежно перекинул косу с плеча на плечо. Женщина вздрогнула и машинально осенила меня крестом. Увы, чуда не произошло, я не раствориться. Нинель Абрамовна схватилась за сердце, с посиневших губ сорвалось неясное бормотание:
— Это чего… За мной?! А может адрес перепутали…
— Пойдем сестра, пора, — прогнусавил я.
Нинель Абрамовна всхлипнула и попросила:
— А можно Джима с собой взять?
— Ну, если это твое последнее желание… — пожал я плечами.
Верный афроамериканец отшатнулся от старушки, как депутат от налога на роскошь и заверещал:
— Мне в Африку срочно надо! Я по бананам и маме соскучился! Мадам Нинель не задерживайте госпожу Смерть, невежливо так с гостями…
Пиримидонова теща на негнущихся ногах сделала пару шагов к двери. Остановилась, окинула мутным взглядом комнату, дряблые руки непроизвольно потянулись к сундукам.
— Надо же одежу в дорогу взять…
— В преисподней переоденут, — успокоил я.
Нинель Абрамовна обреченно перешагнула через порог и засеменила к выходу. Уже на улице, глотнув ночного воздуха, она малость пришла в себя и ни к стати поинтересовалась:
— А куда идем-то?
— Ступай вперед, — приказал я. — Вели стрельцам, чтоб отварили калитку и убрались с глаз долой. Выйдем со двора, под землю, в чистилище полезем.
— А чего сразу в чистилище? В другое место нельзя? — запричитала живая покойница.
— Нет, — отрезал я. — За издевательства над зятем гореть тебе вечно!
— Я больше не буду, — совсем уж по-детски всхлипнула Нинель Абрамовна.
— Делай, как сказал! — Рявкнул я и на всякий случай потряс косой.
Женщина понеслась к воротам. Сонный стрелец, не прекословя, отпер калитку и убрался за дом. Я рванулся на улицу. Схватил Нинель Абрамовну за отворот рубашки и припер косой к забору.
— Значит, не будешь больше над князем измываться?
— Истинный крест, — побожилась женщина.
— Ладно, — смилостивился я, — поживи еще пока. И чтоб к утру ноги в княжеском доме не было. Завтра приду, проверю! А если услышу хоть слово дурное о Пиримидоне — в гроб заживо вгоню! Ясно!
— Д-д-даа, — тряслась в истерики старушка. — Сей же час в деревню уеду. Сей же час…
— То-то! — погрозил я пальцем и отступил в сумрак.
Нинель Абрамовна без чувств рухнула на землю.
Я закинул косу в кусты и бросился бежать. Выскочил на дорогу, от обочины наперерез метнулась тень. Последнее, что я увидел, это огромный кулак, опускающийся мне на голову.
Очнулся я от тупой ноющей боли в висках и знакомого утробного рыка старшего Лабудько:
— Братцы, я приведение кажись глушанул, — хвастался Васька.
— Убью! — простонал я.
— Во, сволочь! По нашему балакает! Наверно еще треснуть надо…
— Отставить, — вмешался на мое счастье Кондрат Силыч и принялся стягивать размалеванную сажей рубаху. — Пахан, ты!?
Я молча кивнул и жестом попросил воды. Пока живительная влага возвращала меня к жизни, Васька топтался рядом и пыхтел над ухом:
— Пахан, я ж не специально. Лежу у дороги, по приказу Евсея за княжеским теремом наблюдаю, а тут что-то непотребное из кустов лезет, вот и приложился кулаком… в пол силы всего…
— Проехали, — отмахнулся я, вытирая ладонью губы. — Все в сборе?
— Так точно! — отрапортовал Фраер.
— Тогда ноги в горсть и на выезд.
— Так кто ж нам ворота ночью откроет? — изумился Антоха.
Я протянул пастуху листок с печатью:
— Держи разрешение и гони, родной, гони!
Через пол часа мы благополучно покинули город. Яркая луна высветила набитую колею, массируя шишку на лбу, я снова прошептал:
— Гони, Антоха! Гони, родимый!