— Я вместе с больным еще здоровый зацепил, каждый по полтиннику.

— Мы так не договаривались, — сплевывая кровь, разорался мужик, но народ встал на сторону лекаря.

— Два зуба вытащил, плати за каждый! — Напирала толпа.

— Тоды пусть второй стакан перцовки нальет, — не сдавался буйный пациент.

И это требование зрители признали справедливым. Продезинфицировав развороченную челюсть, мужик перешел на шепот:

— Слышь, господин лекарь, я тебе втрое заплачу, ежели моей тещи вместо зуба язык вырвешь.

— Языки рвать не обучен, — отказался парень.

Охая и почему-то прихрамывая, мужик поплелся на выход, мы следом. В кривом заросшем переулке Васька вырвался вперед, в два прыжка нагнал страдальца и прижал к покосившемуся забору.

— Не дергайся, я не лекарь, одним ударом всю челюсть вынесу!

Но видать не вся перцовка в организме больного пошла на обезболивание, какая-то часть смешалась с мочой и ударила в голову. Мужик размахнулся и зарядил Ваське по пузу, требуха нашего богатыря колыхнулась мелкой рябью и встала на место. Таким ударом до Васькиной "души" не достучаться, калибр не тот, бревном если, да с разбегу…

Пришлось ускориться и перейти с рыси на галоп. Первым подскочил Федор, сбил мужика с ног и, рискуя здоровьем, закрыл собственным телом. Васька заметил смену декораций лишь после второго удара, когда забор разлетелся в щепки. Вдвоем с дедом Кондратом мы кое-как утихомирили разбушевавшийся вулкан.

Отрясая с колен пыль, поднялся Подельник, следом, забыв про зубную боль, встал спасенный мужик. Мгновенно протрезвев, он шальными глазами смотрел на искрошенные в труху доски.

— Почитай заново родился, — ободрил его Кондрат Силыч. — Как кличут-то, новорожденный?

Мужик все еще прибывал в прострации, но нашел в себе силы и представился полным именем:

— Фрол, сын Акима Сучкова.

— Чего ж ты, Сучий сын, на людей с кулаками бросаешься?

— А нечего меня как девку по углам зажимать и лапать!

— Это кто лапал, кто лапал! — разобиделся Васька.

Пришлось вмешаться:

— Цыц! Живо штакетником прикинулись и забор изобразили!

С корешей ограда, как с колокольни телебашня, но стоят, сопят, глазками зыркают. Фрол тоже язык прикусил, ладонью щеку оглаживает, про зубы вспомнил. Выдержав паузу, я кивнул страдальцу:

— За какие заслуги Ёрик нарами жаловал?

— А бес его знает, он нынче как с цепи сорвался. Я с налогом на три дня запоздал, оно и раньше бывало, и с рук сходило, а сегодня — по морде хрясть, сколь просрочил, говорит, столь и отсидишь. Хорошо сразу не посадил, до зубодера сбегать дал, коль в остроге зуб прихватит свету белому не возрадуешься, в темнице их вместе с головой рвут.

— А что, — вмешался Кондрат Силычь, — тюремная стража тебя в лицо знает?

— Может и знает, но я отродясь с супостатами дружбы не водил, — гордо ответил Фрол, но тут же сбавил обороты и горестно добавил: — А явиться надо, ежили начальник городской стражи вздумает проверку учинить, а меня не имеется… Изловят и голову с плеч долой, и что характерно, без всякой перцовки, оно может и пронесет…

Я достал из кармана блестящий золотой червонец. Фрол заткнулся и заворожено, как кролик на удава, уставился на монету. Битый час мы пытались втолковать Фролу, чего от него требуется. Чудак-человек, ему и деньги суют, причем немалые, и в темницу за него идти согласны, а он ломается, как первый блин на сковороде. Мне б такое счастье, всем святым бы свечек натыкал.

Дожал Фрола Подельник, уже ни на что не надеясь, он в сердцах ляпнул:

— С такими деньгами все клыки выдрать можно и золотые в три ряда вставить!

Удар попал в цель. Вдарили по рукам. Ничего не скажешь, взаимовыгодная сделка — Фролу червонец золотой, нам нары. Справедливость, где ж ты шаришься? Ау!

Решение одной проблемы породило другую. Срочно требовался подходящий кандидат на роль Фрола. Дело предстояло рисковое, приказать корешам я не мог, совесть не позволяла. Кондрат Силыч словно читал мои мысли, цепкие стариковские пальцы вцепились мне в локоть.

— Я пойду, Пахан. Росточка мы одного, да и по возрасту схожи. Для надежности голову тряпкой обмотаю, мол, челюсть болит, почитай вся Волынь в курсе, как Фролу зубы драли, глядишь, пронесет. Главное Лёньку из стены вытащить, а ты уж ломай голову, как его из камеры вызволить. Меня, дай Бог, через три денечка так отпустят. А если что — годов немало, пожил свое, мне и помирать не страшно.

Прав Кондрат Силыч, других вариантов нет. Будем надеяться — удача на нашей стороне. До заката оставалась часа четыре, время есть, но сидеть сложа руки некогда. Попасть в тюрьму просто, выйти проблема. Ускоренным темпом мы двинулись назад к телегам.

Базар пустел на глазах. Жидкая кучка самых настырных покупателей все еще слоняется по рядам, но торговцы уже прячут товар под прилавок, крестьяне с окрестных деревень, не расторговавшиеся за день, с мужицкой основательностью готовятся к ночевке. Отшумел базарный день, всюду груды мусора, легкий ветерок смешал запахи свежего сена, заморских яств и откровенной тухлятины. Случайные прохожие морщат носы от таких ароматов.

В этот поздний час, как не странно, самым оживленным местом на рыночной площади оказался наш закуток. Переднею телегу окружило человек двадцать, все больше крестьяне да приказчики, но среди разгоряченных и злых мужицких рож мелькает штук пять вполне респектабельных купеческих лиц.

Взгромоздившись на корзину с огурцами и размахивая пучком укропа, Евсей крыл собравшихся матом. От души, с углублением в родословную.

Рядом подпирает оглоблю верный Ванька. Антоха, Сорока и Азам стерегут тылы. Ни дать ни взять — отчетно-перевыборное колхозное собрание. Речи отгремели, народ созрел для мордобоя. Наше появление раскалило обстановку до предела. Не забивая голову лишними вопросами, Васька отломал от ближайшей подводы оглоблю и поспешил к брату, наши ряды сдвоились и красноречие Фраера взлетело на небывалую высоту:

— …морды барышные! Деды ваши ослами были! Отцы козлами родились! И внуки у вас пацифистами вырастут!!!

Аплодисментов не последовало. Докладчик выдохся и на секунду заткнулся. Растолкав мужиков, я пробился к "трибуне" и мирно поинтересовался:

— Чего бузим?

— Цены их наши не устраивают, дешево торгуем, покупателей переманиваем. Завтра с утречка бесплатно огурцы раздавать стану! — Прорычал Евсей.

Вперед выдвинулся розовощекий купчина с золотой цепью на дряхлой шее.

— Нельзя так делать, цену надо держать, иначе какая торговля…

— Завтра увидишь какая, сморчок поганый. Ишь харю нажрал из-за щек ушей не видно!

Вон оно что. Признаться по делу торгаши взъелись. Нам прибыль ни к чему, от товара бы избавиться, а людям жить на что-то надо. Завтра пол города за дешевыми огурцами сбежится, мужики в убытках будут, овощ товарный вид теряет быстро, день-два не продал — вези на свалку.

— Господа! — призвал я торговцев к порядку. — Есть товар — есть проблема, нет товара — нет проблемы, купите все оптом, за ценой не постоим и торгуйте как хотите.

— А чего тут покупать? — усмехнулся розовощекий. — Красная цена три рубля, вместе с корзинами.

— Годится, — кивнул я.

— Позвольте, позвольте! — подал голос лысый купец с культурной окладистой бородой. — За три-то рубля и я не прочь поживиться.

— И я! И я! — послышалось с разных сторон.

Спрос превышал предложение. Я забрался на телегу, задвинул за спину Евсея и громко произнес:

— Объявляется аукцион. Желающие участвовать в торгах вносят в кассу по три рубля, залог не возвращается, товар забирает тот, кто предложит хоть на копейку больше. Касса — я!

Желающих сыскалось семь человек. Наша казна пополнилась на двадцать один рубль. Торги начались. Первым на четырех рублях сдался крестьянин в латаных штанах, через пятьдесят копеек отскочил вертлявый приказчик, пятеро оставшихся купцов не мелочились, всякий раз накидывали по рублю. Началась борьба кошельков, наши огурцы и помидоры их уже не интересовали. В финал вышли розовощекий и лысый. Ставка поднялась до двадцати пяти рублей.

— Все одно перебью! — наматывая золотую цепь на кулак, брызгал слюной купец, предложивший начальную цену. — Не имеется у тебя таких средств!

— А двадцать семь рублей не хочешь! — орал лысый, от напряжения пощипывая бороденку. — Ты что ли мои капиталы считал!

Как купцы не тужились, случилось так, что на тридцати рублях у обоих закончилась наличность. Победу одержал розовощекий, присовокупив к деньгам золотую цепь. Подоспевшие грузчики быстро растащили с телег корзины, торговцы с чувством выполненного долга разбрелись по делам. Улучив момент ко мне подскочил вертлявый приказчик.

— Объясни, родимый, — взмолился он, — как так вышло — пришли ругаться, а скупили весь товар втридорога? И главное — все счастливы. Пять лет торговать учусь, а про такое не слыхивал.

— Не надо жадничать, — честно ответил я.

Решая коммерческие вопросы, я совсем забыл про Кондрата Силыча, а время поджимало, солнышко за городскую стену перевалило. В авральном порядке занялись экипировкой Дембеля. Федор раздобыл махровое полотенце, им подвязали зубы. Вид получился не притязательный, но главное не узнаваемый, вылитый Ленин в семнадцатом году, с той лишь разницей, что деду Кондрату не в Смольный шлепать, а в кутузку. Кузнец Сорока ради такого случая пожертвовал вязаной кофтой, все приятней будет в сыром подвале, чем в холщевой рубахе. Набили котомку едой на три дня, с запасом, судя по весу — с большим. И по русскому обычаю присели на дорожку.

Тяжело, когда близких сажают в кутузку и совсем уж нестерпимо, если идут они туда по собственной воле. Кондрат Силыч держался молодцом, ни один мускул не дрогнул. К самой тюрьме мы подойти не осмелились, последний километр Дембель прошагал в гордом одиночестве. Я закусил до боли губу и тихо, чтоб никто не слышал, прошептал: "Пошли тебе Господь удачу". Как умею, так и молюсь.