На обратном пути у перекрестка перед базарной площадью наткнулись на странный дом, обвешанный красными фонарями. На улице еще светло, а фонари горят. Подмигивают прохожим алчным мерцанием. У крыльца привратник в солидной ливрее. Неужели…
Из чистого любопытства я подошел ближе.
— Господа устали от одиночества? Желаете завести зазнобу? — приветливо распахнул двери привратник.
Мы не желали, и даже мысли такой не имели… но вошли. Сразу за порогом пушистая ковровая дорожка, узкий полутемный коридор вывел в большую комнату, оконные проемы занавешены плотными шторами, под потолком люстра в двадцать свечей, запах как в церкви, стены задрапированы простенькой тканью с незатейливым рисунком. Из мебели — четыре лавки в два ряда, да табурет напротив. И ни единого посетителя.
Дрогнула драпировка, скрипнула скрытая за тканью дверь и в комнату явилась высокая женщина, фигура укрыта длинным сарафаном. Ее возраст прятался за толстым слоем румян, но раскатистый трескучий голос навевал мысли о вечном.
Увы, далеко не девица. Вино, конечно, делает неотразимой любую женщину, но при условии что она молчит. А эта трещала, как сорока, слова жесткие, интонации царские:
— Для тех, кто не знает — меня зовут мадам Антуанетта, а кто не может выговорить — просто Анна. Рожи к свету повернули.
Мадам строевым шагом прошлепала мимо нас, разглядывая всех вместе и каждого в отдельности. Жгучий совиный взгляд пробирал до печенки, одежду снимать не надо, каждый изъян на теле глазами, как рентгеном запечатлела. Не баба — фото студия ходячая.
— С вами проблем не будет, — кивнула она Ваське с Ванькой, — сестры Харитоновы таких ухарей сильно любят. А ты, хлопец, не молод ли? — остановилась мадам напротив Антохи. — Девку-то я подберу, а ну загнешься раньше времени, хотя, как знать, мал, говорят, золотник — да дорог. Годишься. Чего ж с тобой делать? — тяжелый взгляд уперся в Азама. — Трудновато придется… Хотя… есть на примете одна вдова, годков правда о-го-го, в церкву без очереди пропускают и глаз косит, зато приданого ворох.
Первым заподозрил неладное Евсей.
— Мадам, это вы о чем?
— Как о чем? О сватовстве! Ко мне за другим не ходят. Не сомневайтесь, — успокоила она, — сосватаю всех. Я пол Волыни переженила. Только уговор — свадебку отыграли, мне два рублика. Тем и живу. Всем девок найду, не один у меня еще без жены не оставался. Эй! Вы куда!!!
Опрокидывая лавки, мы бросились вон. Бежали без оглядки, на выходе втоптали в грязь привратника и, только укрывшись за родными телегами, кое-как перевели дух.
— Во блин, чуть не попали! — Прошептал Федька.
— Пахан, а ты чего туда поперся? — отдышавшись, поинтересовался Евсей.
Я сделал вид, что не расслышал, посчитав за лучшее промолчать. На небо взгромоздилась луна, Волынь медленно впадала в спячку. Подельник с Антохой натаскали под телеги соломы, постель получилась не самой мягкой, но после таких потрясений казалась воздушной периной. Пусть лучше уж стебли бока колют, чем тощие коленки какой-нибудь вдовы.
Бедный Азам ворочался больше всех, дитя степи ни как не мог уяснить, чего это братья славяне, что ни день, пытаются ему новую бабу всучить. Чудак-человек, весь мир не одно тысячелетие бьется над тайной русской души, а он за день хочет разобраться. Хороших снов тебе хан, про лошадей…
Рассвет на меня обрушился неожиданно и сильно — пинком под ребра. Продрав глаза, я на четвереньках выполз из-под телеги и нос к носу столкнулся с Лёнькой. Господин граф вполне румяный и упитанный, заложив руки за спину, переминался с ноги на ногу в окружении полсотни стражников. От второго удара заныло плечо.
— Строиться, сволочи! Живьем в землю вгоню, шкуру на ремни покромсаю! Четвертую! Сгною! Запорю-ю-ю-ююю!!!
Какие интонации. Какая драматургия. Сотворилось чудо — Лёнька заговорил. И как всегда не вовремя. Увернувшись от очередного тумака, я крикнул:
— Господин граф, где Кондрат Силыч?
— Вас в гости ждет. Чего встали, — Ленька пнул под зад ближнего стражника, — вяжите душегубов!
Как не странно стражники безропотно повиновались. Против такой оравы сильно не побрыкаешься, хотя Васька с Ванькой попробовали, человек семь до беспамятства приголубили, пока их скрутили.
— Ну, Лёнька, сучий потрох, придет еще наше время! — вытирая кровь с разбитой губы, выругался Евсей.
— Молчать, быдло! — взвился племяш Старобока. — Кончилось ваше время, мое пришло! Перед вами досточтимый и сиятельный граф Леопольд Де Бил. Запорю! В кадке с огурцами утоплю, к необъезженному коню за хвост привяжу, кишки…
— Коней не трогай! — Перебил графа Азам.
— Чего-о-о!!! — задохнулся от бешенства Лёнька, с удивлением разглядывая степняка. — Ты кто такой?
— Я - хан, повелитель степи, — гордо ответил Азам.
Граф обиженно икнул и на всякий случай сбавил обороты:
— Ладно, коней не буду. Суд разберется, что ты за хан.
Значит еще и суд будет, весело бабки пляшут, так и хочется спросить: "А судьи кто?". Спросил…
А говорят "за спрос" не бьют. Не верьте люди, врет народная мудрость, на собственных ребрах прочувствовал.
Нас гнали по улице как баранов на убой. Усердная стража тыкала в спины пиками, хорошо хоть тупыми концами. Долго еще эта прогулка будет отзываться синяками и ссадинами. С первыми лучами солнца за нашими спинами закрылись тюремные ворота. Сливай бензин — приехали.
Нас принялись обыскивать, но шмон длился не долго, нашли деньги и на этом успокоились. Дальше все пошло по старой схеме — знакомыми коридорами к знакомой камере. Лязгнула решетка, прощай свобода, здравствуй Кондрат Силыч.
Дембель, все еще с полотенцем вокруг головы, соскочил с соломы, как с раскаленной плиты, глаза шире рта, а рот раззявил до пупа.
— Вы чего!!! Вы как?
Если б знали, ответили б. Да спросонок голова туго работает. Одно ясно, Лёнька мерзавец руку к аресту приложил. Но как? Я уложился в минуту, рассказывая Кондрат Силычу о веселой побудке и марш-броске до темницы. Старик сорвал с головы полотенце, осенил грудь крестом и встал пред нами на колени.
— Простите братцы, моя вина, я Лёньке шепнул, где телеги стоят.
Кондрат Силыча подняли и усадили на солому. Его рассказ добавил черных пятен в эту мутную историю. В камеру он попал как Фрол, стража мысли не допускала, что кто-то за кого-то может добровольно улечься на нары. Не первый год служат и в такие чудеса не верят. Все прошло как по маслу, да вот стеночка в камере была уже разобрана и никакого Лёньки, ни живого, ни мертвого в цепях не болталось.
Граф явился позже, как привидение — под утро. Два сонных охранника запихали его в камеру и ушли досыпать. Вытирая слезы, Лёнька поведал Кондрат Силычу, как в склепе у него стресс приключился от страха, слюни кончились и вернулся разум. (Я так думаю на время, погостить).
Лёнькин разум выбрал для возвращения не самое подходящее время — мы уже по степи мчались, а Ананий с подчиненными еще в камере прибывал. Лёнькин организм, став разумным, моментально отреагировал — наложил в штаны. Запах просочился сквозь плохо пригнанные камни, охрана стала выяснять причину глобального изменения экологии и извлекла Лёньку на белый свет.
Едва явилась смена караула и выпустила всех страждущих на волю, Аркашка и Ёрик лично озаботились судьбой графа. Сначала велели сменить портки, а потом весь день и всю ночь графа вертели, крутили, старые штаны на голову одевали. К утру плюнули и решили отпустить на все четыре стороны, запретив под страхом смертной казни посещать уборные ближе, чем за километр от городских стен. Вот тут-то дед Кондрат и шепнул на ушко графу, где нас искать.
— А через час и впрямь за Лёнькой пришли, освободили, — закончил Кондрат Силыч.
От грустных размышлений голова шла кругом. Мы в темнице, Лёнька на свободе, хотя по логике должно быть наоборот, но факт вещь упрямая, против него не попрешь.
Ближе к обеду явился Ананий, голова опущена, спина сутулится. Закинул в камеру бурдюк с водой и заторопился назад. Я подскочил к решетке и крикнул вслед:
— Господин старший надзиратель! Господин старший надзиратель!
Ананий нехотя повернулся и зло пролаял:
— Ваш граф теперь старший надзиратель.
— А ты кто? — удивился Евсей.
— Разжалован в охранники, — сказал, как отрезал Ананий и смачно сплюнув, поплелся восвояси. Как мы его не звали — ни разу не оглянулся.
Больше нас никто не тревожил до самого вечера. Запертые в четырех стенах мы изнывали от скуки, безделья и тревоги, но крепились и тревожные мысли старались гнать прочь. Ближайшее будущее ничего хорошего не сулило, какое тут может быть "счастливое завтра", если Лёнька стал старшим надзирателем.
Ванька с Васькой расчертили куском побелки стенку на квадраты и резались в крестики-нолики на щелбаны. Через час, с распухшими лбами, братья попытались привлечь к игре остальных, но желающих не нашлось.
Вместо ужина состоялся суд. С опухшими от дневного сна рожами приперлись Аркашка и Лёнька. Почесывая брюхо, Аркадий важно сообщил:
— За успешно проведенную операцию по поимке особо опасных государственных преступников сиятельный граф Леопольд де Билл назначен старшим тюремным надзирателем, а так же, по совместительству, судьей, прокурором и адвокатом.
Лёнька, надувшись мыльным пузырем, гордо выступил вперед. В бесстыжих бесцветных глазах даже не пустота — помойная яма. Парня понесло, граф по-барски потрепал Аркашку по щеке и надменно произнес:
— А кое-кто не верил, что эти олухи припрутся меня спасать. Я их гадскую натуру до тонкостей изучил.
— Будет тебе, будет, — сморщился Аркадий. — Давай суд вершить, а то жрать хочется.
Суд длился пять минут. Нас обвинили в измене и заговоре, в довесок — членовредительство первых лиц княжества, а дальше и вовсе мелочи — побег, мошенничество, кража и подготовка покушения на малолетнего князя. Вердикт — двадцать плетей на брата и смертная казнь через повешение.