— Пахан, я в кусты по нужде бегал, а там это, воет кто-то, по-человечески!

Стряхнув подступающую дремоту, я с великим сожалением из лежачего положения перешел в сидячее.

— Ну, пойдем, поглядим, кто там запорами мается.

Всей толпой, в одном исподнем, двинулись к березняку. Ванька с Васькой доломали остатки ладьи и вооружились досками.

— Эй, вы куда? — Встрепенулся разбуженный шумом хан.

— Пойдем, дружище, — кивнул я Азаму. — На здешнего водяного мы уже рыбачили, теперь на местного лешего поохотимся.

— Вай, вай, вай, — застонал хан. Но все же поднялся и заковылял следом.

Едва вошли в березняк, стал слышен смачный, густой плач, с храпом и подвывом.

— Если кто-то громко плачет — довыделывался значит! — Шепотом прокомментировал Федор.

Продравшись сквозь кусты шиповника, оказались на краю небольшой поляны. На другой стороне под развесистой березой на пеньке сидит мужичишка, годов тридцать пять, не больше. По щекам слезы ручьем. В метре над его головой болтается веревка с петлей. Мне даже неудобно стало, человек вешаться собрался, а тут мы в трусах.

— К-хе, — к-хе, — деликатно кашлянул Кондрат Силыч. — Бог в помощь.

Бедолага встрепенулся, мутными глазами окинул нашу гоп-компанию и грустно ответил:

— Спасибо на добром слове, да дурное дело не хитрое, сам управлюсь.

— Тебе видней, — согласился Дембель. — Ты ни против, ежели мы опосля веревку заберем? Вещь в хозяйстве полезная, чего ей зазря на дереве болтаться.

— Чего уж, берите, — кивнул мужик. — Только, чур, уговор — меня с петельки вынете и под березоньку уложите, чтоб все чин-чином и ручки на груди.

— Даже не сумлевайся и ручки сложим, и ножки расправим, и глазки ежели что — прикроем. Там я гляжу, кисет с табачком валяется, может, угостишь, подымим напоследок, а там и в петельку, а то у нас времени ждать нетути.

Да уж, верно говорят — не суди о людях по внешнему виду. Сроду не думал, что Кондрат Силыч помимо прочих своих достоинств еще и психологом отменным оказался. Сидит, покуривает с самоубийцей, тот и на веревку уже не смотрит, душу наизнанку выворачивает перед Дембелем.

— Эх, мил человек, нет у меня тепереча другого выбора, кроме как умереть.

— Эт ты брось, выбор есть всегда. Можешь на все плюнуть или махнуть рукой.

— Не получится, — захлюпал носом мужик, — меня жена убьет, свояк убьет, сестра убьет…

— А брат, он тоже убьет? — очень даже серьезно поинтересовался Васька.

— Брат? Нет, брат не убьет, нет у меня брата, я сам себе брат. А вот сосед может и соседка тоже. А уж кум с кумой и подавно.

— Ну, что ты слюни по бороде распустил, — усилил напор Кондрат Силыч. — Говори, чего приключилось, мать твоя женщина!

— А чего тут говорить. Сом, мать его рыбка, сожрал теленка, мать его коровка!

— Ну-ка, ну-ка! — вмешался я. — С этого момента попрошу поподробней.

Мужик от такого внимания даже растерялся.

— Вы ж торопитесь, вам веревка нужна…

— А ты коротенько, без лирических отступлений.

— Это уж как получиться, — развел он руками. — Двумя словами все не обсказать. Кашу эту еще мой дед заварил, потом батя хлебанул досыта, и мне досталось. Гришуки мы все. И деревня так зовется, и все кто живут в ней. Годов двести назад первый Гришук здесь поселился, от него род и ведем. Коль девки народятся — в соседние села замуж разбегаются, а парни с других краев невест везут и те тоже Гришуками становятся. На том и стоим.

— То, что ты Гришук из Гришуков, мы уже поняли, а окрестили то тебя как? — Поинтересовался Кондрат Силыч.

— Как и всех — Григорием.

— А по батюшке?

— Григорьевич. У нас в Гришуках всех одним именем крестят. Чего мудрить-то.

— Если вы все одним миром мазаны, как же вы друг дружку различаете?

— Да запросто. Есть Гришка-толстый, есть лысый, один глухонемой, два картавых, но один из них косолапый. Есть Гришка-высокий, но не спутайте с Гришкой-длинным, которого в запрошлом годе собака укусила. А ежели по бабам и того проще — Танькин, Зойкин, Райкин. Вот Прасковий две штуки, но и тут не спутать, один — хромой, а второй — рыжий. Чего тут различать? Есть два близнеца Григория и жен нашли, обеих Катьками кличут, но и тут все просто, мужики одинаковы, а Катьки разные, одна лахудра, вторая самогон лучше всех гонит. Вот с Ольгами сложнее, их три штуки и все стервы…

— Гриша хватит! — не выдержал я. — Давай о соме.

— Так про него окаянного и речь. Слухайте.

История о родовом проклятии Гришуков из деревни Гришуки, рассказанная Ольгиным Гришкой (не путать Ольгу жену Гришки, что живет у околицы, с Гришкиной Ольгой, которой свекровь на пасху рожу расцарапала.)

Деда моего Григорием звали. Знатный мужик был. Вся деревня уважала. За что не возьмется все спориться, огнем в руках горит. Здоровьем Господь его не обидел, подковы гнул на спор. Всего одним ударом молота, а со второго мог и в лоб заехать, если проигравший артачиться начинал и говорить, что так не договаривались.

Лет двадцать ему от роду было, когда в омутке, недалече отсюда сом поселился. Ну, поселился и Бог с ним, всем где-то жить надо. Но стала рыбина озорничать, толи корма не хватало, а может витаминов каких, в деревне утята начали пропадать.

Поначалу бабы на пацанву грешили, мол, молодежь озорует. Не единожды крапивой да вожжами задницы мальцам жгли. Те от такой напасти не знали куда деваться, утром с печи слезут — им шкуру от затылка до пяток спустят, еще обед не настал, им ее назад натягивают. Они уж во всех грехах сознались, и что махорку у отцов таскали, и бражку тайком в бане ставили, а их все секут и секут. Потом ктой-то заметил — пойдет выводок утят на речку плюхаться, двадцать штук залезет в воду, а назад девятнадцать. Ясно стало — сом пакостит. Пацанят еще неделю попороли на всякий случай, потом перестали, надоело.

Терпение у наших мужиков железное. Год сома не трогали. Гришка-столяр надоумил, мол, ежели утят таскает, знать, мал еще, вот когда утиц начнет — самый раз. Мило-дело с такого уху сварить и всей деревней загулять. На том и порешили. Пусть жирует сволочь, печень нагуливает.

На следующее лето сом не стал мелочиться. Пять гусей в реку вошло, назад только бабка Таська выскочила, пастушиха гусиная. Мужики решили пора. Прежде, чем попробовать сомовью печень, они размяли печенку столяру. Тот неделю с синяками ходил. Шутка ли, пять гусей пропало.

Два месяца вся деревня сома ловила. Все сети извели, снасти у кого какие были — все перепробовали. Бесполезно. В поле картошка не полона, сено преет на лугу, коровы мычат не доенные, а сом не дается. Ничего его не берет, хитрющий зараза. А главное уплывать ни куда не хочет. Всем скопом молебен в церкви отслужили, к бабкам сходили, чтоб отшептали, еще раз столяру морду набили — не помогает. Плавает супостат, печень нагуливает. Что ни день, то гусь, то утка. Я в своей жизни столько гусятины не съел, сколько он.

И вот как-то по осени дед мой бражничал после баньки с соседом Гришкой, опосля еще два Григория подошли, сидят, культурно закусывают, о печени сома мечтают. Дед как обычно про подкову спор затянул, но кто ж спорить будет, еще не у всех шишки после его кувалды со лба сошли. Тогда он возьми и ляпни, что изловит сома, если мешать никто не будет. Мол, есть у него план, как эту зверюгу обезвредить. Ну, — все же Гришуки, все Григории, все село родственники, у всех характер, на том и зарубились — коли дед сома поймает, весь самогон, что в деревне имеется, и два ближайших года гнаться будет, в его дом снесут. Все, до последней капли в личное пользование.

Вот с этого дня все и началось. Назавтра дед в поле с мужиками не поехал, а отправился пасти гусей, а заодно кур и уток. Все дома обошел, всех собрал и своих не забыл. Пригнал птичье стадо к омуту и давай по одной в реку кидать. Кинет — сом сожрет, кинет — сожрет. Когда мужики вечером вернулись, он уже всех скормил. Все ждал пока сом подавиться. В деревне ни гусенка, ни цыпленка, а рыбина даже не отрыгнула под водой. Мужики в горячке хотели и деда в омут швырнуть, но тот вежливо напомнил — уговор был, не мешать. Повздыхали мужики, уговор есть уговор, отрядили Гришку Манькиного в Волынь для закупа птицы на развод, а деду наказали, ежели еще хоть одного утенка сому скормит — самого заставят яйца нести.

Долго дед в себя прийти не мог. Утром не ест — о соме думает. Днем не обедает — о соме думает. Вечерять не садится — о соме думает. Ночью спать не может — жрать хочет. Родители его и молочком парным потчуют, и медок под нос суют, одуматься просят, жениться. Ни до этого деду, о соме думать надо. Так может и помер бы бобылем, если б мужичок с соседнего села в приданое за дочь единственную чудо удочку заморскую не пообещал.

Свадебку на раз сыграли. Невеста после застолья косу расплела, на полати лезет ночь брачную справлять, а дед схватил приданое и на реку. И ведь почти поймал, зацепил рыбу окаянную, да видать набрала она силу от той курятины, что он ей скормил, так рванулась, что в двух местах деду руку сломала. Не удержал. Неделю он после этого в горячке провалялся, а как одыбался, с женой познакомился, и еще месяц в чувство не приходил. Ольгой мою бабку звали.

Пол года кости у деда срастались. Много времени было о жизни подумать, о соме. Старики сказывали, июль месяц тогда был. Встал он с полатей, запряг кобылку в телегу и по деревне. У нас и сейчас двери никто не запирает, а тогда и тем более. А уж кто, где самогон держит — это и дети малые знают.

Мужики сено косят, бабы белье в реке полощут, дед по избам шурует, бутыли с первачом в телегу грузит. Сорок восемь штук набрал, по три ведра в каждом. Он потом так объяснил, мол, самогон ему за сома обещан, так почему бы обещанным не воспользоваться раньше, чтоб с его помощью эту нечисть изловить.

Дело к вечеру уже было, когда он до омута добрался. И весь самогон булькнул в реку. Расчет был прост — от такого обилия первача сом обязательно опьянеет, тогда его голыми руками бери. А если даже и не всплывет, то все одно — утром с похмелья загнется, в деревне пусто, похмеляться нечем. Опрокидывая в реку бутыли с самогоном, дед и себя не забывал, оно наверно правильно, разве ж сможет трезвый рыбак пьяную рыбу поймать.