Город Терки (Terky) лежит на широте 43°27′ на расстоянии почти часу от берега. Его трижды увеличивали и расширяли в глубь страны. Первый раз сами русские, второй — инженер Корнелис Клаас (Cornelis Klaasz), в 1636 г. укрепивший его валами и больверками по новейшему образцу строительного искусства [144]. Но в 1670 г. английский полковник Томас Белли (Thomas Belly) снова продвинул город далеко вглубь и обвес прекрасными валами, больверками и рвами. Терки лежит близ реки Тимянки (Timenkу), называемой русскими Терки. Со стороны моря берег покрыт высоким камышом, но вокруг города нет ни холмов, ни кустарников, и, насколько хватает глаз, простирается открытая равнина. Терки обыкновенно отлично снабжен пушками и другими боевыми припасами; в нем стоят две тысячи стрельцов, ибо это пограничный и последний подвластный царю город.

17 июня ночью дул сильный ветер. Ранним утром завидели мы с обеих сторон от нас сушу. Землю по левую руку мы назвали по имени открывшего ее, — островом Мейндерса. Мы плыли так между двух земель, а когда прошли 20 миль, то оказались у подножия знаменитых гор Кавказа и Арарата (Ararat), которые граничат друг с другом и тянутся до Черкесских (Circassische) гор. Мы поплыли дальше и открыли, что зашли в тупик, потому повернули обратно и отправились в помянутый канал. Здесь мы нашли на глубине двух клафтеров хорошее песчаное дно. К вечеру, едва мы вышли из узкого прохода, за нами погналась большая барка с 62 вооруженными солдатами. Они настигли нас на расстоянии выстрела из пистолета и были, как мы потом догадались, посланы наместником из Терки, чтобы изрубить нас в куски без милости и пощады и доставить ему наше имущество. Но видя, что мы сильны, хорошо вооружены и в полном порядке готовы к обороне, они отстали и только издали наблюдали за нами. Мы не медлили из боязни самим попасть в беду и прошли к морю между берегом и островом Цирлан (Tzierlan), где стали на якорь, а барка, найдя нас слишком сильными, осталась позади.

18-го рано утром мы вновь вышли под парусом и направились к гористой местности, куда прибыли после полудня, пристали к высокому берегу, находясь теперь уже не во владениях его царского величества, которые отделяет река Тимянка от черкесов. Эту реку называют также Терки, она протекает мимо города, который носит ее имя, ширина ее приблизительно шестьдесят футов, впадает она в большую реку Быструю (Bustro), на другом берегу которой князь обычно собирает войско в 15 тыс. человек с тем, чтобы производить внезапные грабежи, после чего с награбленным, чтобы продать его, они всегда отправляются в Терки, где бывают два раза в неделю базарные дни. В мое время находившийся в городе принц, князь Булат, был в союзе с его царским величеством.

Черкесская область [145] собственно начинается у реки Тимянки и отделяется степью от Ногаи (Nagaya), а с другой стороны рекой Быстрой от дагестанских татар, которые живут на плодородной земле, покрытой различными плодами, нивами и лугами, Мужчины крепкого сложения с широкими лицами, но не такими четырехугольными, как у калмыцких или крымских татар. Кожа их большей частью желто-черного цвета, и они подстригаются на чужеземный лад. Они выбривают полосу через всю голову и оставляют косу на затылке. Длинные и черные, как смоль, волосы висят по обеим сторонам лица, иногда распущенные, а иногда завязанные или заплетенные. Их одежда состоит из серого верхнего платья, поверх которого надевается бурка косматой грубой шерстью наружу. Она завязывается или застегивается на пуговицу у шеи, чтобы ее можно было поворачивать на любую сторону от дождя, пыли и ветра. Шапки у них из лоскута сукна, сложенного вчетверо, так что они выглядят наполовину иезуитами. Они не добры и не приветливы, но с ними легче войти в сношения, чем с другими татарами. Они почти все время сидят на лошадях, которыми прекрасно управляют. Их оружие составляют стрелы и лук, у некоторых также и ружья, из которых они стреляют с чрезвычайной легкостью. У женщин, чему весьма удивляешься, белоснежная кожа и красные, как бы накрашенные щеки, приветливые, красивые и милые лица, так что в них можно влюбиться. Они большей частью хорошо сложены. Их брови и волосы черны, как уголь, они их заплетают в семь или восемь косичек вокруг головы. Они ходят с непокрытыми лицами, на голове носят красивые двойные черные шапочки, обшитые крашеным полотном или шелковой тканью; поверх они обычно надевают еще чепчик из черного бархата, что весьма к ним идет, почему они и стараются одеть его как можно лучше. Вдовы привешивают к затылку бычачий пузырь, украшенный разноцветными платками или кусочками сукна, и издали кажется, что у них две головы. Зимой они носят шубы, а летом ходят в одних рубахах — желтых, красных, синих или зеленых, открытых до пупка, и так можно видеть все от шеи до пупка. Те, которые хотят показать, что они не из простонародья, носят узкие штаны, доходящие до икр или до косточки, поверх они надевают две одежды без рукавов (как одежда наших детей), плотно обтягивающие тело. Они гордятся убранством и украшением своих грудей, как английские и французские дамы, хотя я не думаю, что они их красят. Они весьма общительны и приветливы и с большой охотой позволяют, чтобы их целовали и любезничали с ними, не считаясь с тем, чужой ли это человек, черный или белый, и даже тут же присутствующий муж не выражает недовольства. Мне они часто кивали и проявляли особый интерес к моим платьям, усиленно стараясь пощупать то или иное. Они обвешиваются цепочками, браслетами и ожерельями из агата, рогов, пестрых камешков, оловянных и серебряных колечек и содержат себя в чистоте и порядке; а мужчины, в противоположность им, не говоря уже об их некрасивых и безобразных лицах, ленивы, грязны, воняют и походят на последних нищих. Я видел много женщин, но нигде не видал таких приветливых, любезных и услужливых в отношении чужеземцев, как здесь. Некоторые из наших принялись играть и шутить с ними, а иногда и вступать с ними в более близкие отношения, что они охотно допускали, смеясь; но тот, кто хотел добиться большего, должен был отступить. Мужчины, хотя им и разрешено по алькорану брать сразу нескольких жен, обходятся обычно одной, чтобы не входить в большие расходы и не возиться со множеством детей. Они считают себя мухаммеданами, хотя на деле не более чем язычники. Они, правда, говорят, что верят в единого бога, но служат вместе с тем и черту и идолам, уделяя последним больше внимания, чем служению и познанию истинного бога. У них нет ни церквей, ни священников, ни писания, но они приносят жертву в установленное время. Между прочим наибольшим предпочтением пользуется Ильин день. Как раз в то время, когда мы пристали к берегу, чтобы купить съестных припасов, я видел все издали, ибо татары запретили мне подойти ближе; но я мог с достоверностью заключить, что это жертвоприношение, какое они приносят после смерти благородного человека. Мужчины и женщины сходятся в открытом поле, приводят с собой козла, у которого, чтобы удостовериться в его пригодности, отрезают яички и бросают их о плетень или стену; если они приклеятся или повиснут там, то козел отменный, если нет, то нужно привести другого. Затем с него снимают шкуру, расправляют ее и вешают на высокий кол, варят и жарят мясо и затем совместно съедают. После того подходят мужчины один за другим и читают молитвы перед шкурой. Женщины тотчас уходят домой, а мужчины остаются на том же месте, долгое время жрут и пьют водку, пока не напьются допьяна, чем кончают эту церемонию. Они предают своих мертвецов с почетом земле и оставляют известные памятные знаки. Они оплакивают и печалятся о них долгое время, терзают и царапают свои груди, так что кровь каплями падает на землю.