11

Мимо нас прошел мужчина в белых брюках и синем пиджаке. Он пропустил на мостик, похожий на корабельные сходни, свою спутницу, чуть поддерживая ее локоть. Многие ждали очереди, чтобы войти в «Поплавок», и толпились перед входом на узкой терраске. Мы тоже ждали, но не на терраске, а перед мостиком на пляжном песке.

— Что мы здесь стоим? Пойдем на терраску. Ну, что мы здесь стоим? — говорила Инка.

— Пить неприятно. Зато потом хорошо, — сказал Витька.

— Еще два-три события — и Витька станет алкоголиком, — сказал я.

— А что? Стану. Только пока пьешь — неприятно.

— Перестань. Противно слушать, — сказала Женя. Женя, конечно, была в своей новой соломенной шляпке.

— Стоим и стоим, как бедные родственники. Войдем на терраску, — сказала Инка.

— Живешь — до всего доживешь.

— Скорей бы твой папа придумал что-нибудь новенькое.

Мы говорили все, что взбредет в голову, потому что не хотели входить на терраску. Мы помнили концерт и боялись снова оказаться не на своем месте. На маленький балкон над терраской вышла Катя и замахала нам рукой. Первой на мостик вошла Инка. Я хотел поддержать ее локоть, но не успел. Мы пробирались гуськом между теми, кто ждал очереди. Маруся, Катина сестра, ждала нас у входа. Она сказала швейцару, похожему на боцмана с парусной шхуны:

— Мироныч, пропустите их.

— Прошу пропустить: заказной столик, — сказал швейцар.

Мужчина в синем пиджаке чуть посторонился.

— Юные мужи и девы торопятся приобщиться, — сказал он.

Я прошел последним, и швейцар опустил за мной коричневую доску. На крутой, как трап, лестнице внутри «Поплавка» пахло жареным луком, чебуреками и вином. Мы поднялись на веранду и пошли между столиками. Наш стол был в углу веранды у самых перил. Я не очень хорошо помню, как до него добрался: не так-то легко идти между столиками, когда все на тебя смотрят. Главное, не торопиться. Я все время об этом думал. Но Витька путался под ногами, и я подталкивал его в спину. Катя уже сидела. Сашка подсел к ней и стал разглядывать бутылки. У меня тоже глаза разбежались: столько закусок я никогда не видел. Теперь-то я понимаю: к нашим тридцати рублям Маруся, наверно, добавила свои. Мы уселись за стол и сразу забыли, что сидим на веранде не одни.

— Первый тост за Марусю, — сказал Сашка.

— Пейте за кого хотите. Только вино наливай в бокалы, а это фужеры для воды, — сказала Маруся.

— В чем дело, будем пить из бокалов, — сказал Сашка. Он уже успел налить вино в то, что Маруся назвала фужерами, и теперь переливал вино в бокалы.

У меня за спиной засмеялись. Я оглянулся. За соседним столом сидел Жестянщик с компанией. Жестянщик не смеялся, смеялись другие. Жестянщик даже не смотрел в нашу сторону.

— Ша, Володя. Сначала пьем за Марусю. Потом мы с ним рассчитаемся, — сказал Сашка.

Но потом мы забыли про Жестянщика и его компанию и выпили за девочек, за себя, за нашу историчку Веру Васильевну, за то, чтобы она наконец вышла замуж. Женя сказала:

— За тех, кто в море!

Женя, конечно, ничего плохого не думала. Но так уж у нее получалось, что и не думая она могла испортить настроение. Солнце садилось в море, и стекло на нашем столе горело.

— Надо выдохнуть воздух, а потом пить, — сказал я Инке.

Но Инка меня не слушала: она пила маленькими глотками и совершенно не морщилась. Вино было холодным и кисло-сладким, совсем не таким, как мы пили у Попандопуло. В тот вечер я заподозрил, что на свете существует очень много вин, — до этого я просто о винах не думал. Подошла Маруся: она часто подходила к нашему столику.

— Не спешите, — сказала она. — И как следует закусывайте.

— Куда нам спешить? За таким столом можно просидеть до утра, — сказал Сашка.

— Мальчики, в ресторане полагается ухаживать мужчинам. Саша, я на тебя надеюсь, — сказала Маруся и отошла: ее позвали к другому столику.

— Пожалуйста, — ответил Сашка. Он взял салат и положил себе на тарелку.

— Это по-сашкиному называется ухаживать, — сказал я.

— А что? Ах да… — Сашка передал салатницу Кате и стал смотреть, что бы такое взять еще. Я уверен, что он не притворялся. Просто мы начали хмелеть и забывали, что говорим и что делаем. Волны катились под «Поплавком», а мне казалось, что плывет веранда к розовому горизонту. Тогда я оглядывался на пляж, и все сразу становилось на свое место. За столом Жестянщика смеялись. Лицом к нам сидела женщина. Она смотрела на нас и была немного пьяна. Она подпирала щеку рукой и улыбалась.

— Самое время выпить, чтобы они сдохли, — сказал Витька.

— Кто они? — спросила Катя.

— Володя, объясни.

— Разве мало на свете разного дерьма? В общем, кто-то кому-то всегда мешает жить. Чтобы не мешал, пускай сдохнет.

— А кто? — спросила Катя. — Я так просто не хочу.

— Я знаю кто. Давайте выпьем, — сказала Женя.

— Степик тебя устраивает? — спросил Сашка.

— Ладно. Степик пусть сдохнет. Степика мне не жалко, — сказала Катя.

Инка сказала:

— Володя, давай выпьем, чтоб она сдохла. Давай?

— Кто она?

— Ну та… — сказала Инка, и замолчала, и стала смотреть в море. — Ну, помнишь, на которую ты смотрел на пляже, — Инка засмеялась и заглянула мне в глаза.

— Пожалуйста, — ответил я. И когда пил, мне даже в голову не пришло, что женщина, о которой говорила Инка, была на пляже с Джоном Данкером. Инка пила и вдруг протянула над столом свой бокал. Я оглянулся. Женщина за соседним столиком улыбалась Инке и держала перед собой бокал. Она встала и подошла к нам.

— Можно?

Жестянщик принес ей стул и вернулся на свое место.

— Кончили десять классов? — спросила женщина.

— Кто вам сказал?

Женщина пожала плечами:

— Нетрудно догадаться. Моя сестренка тоже кончила десять классов.

— Очень трогательно, — сказал Сашка. — У вас есть сестренка, и она кончила десять классов.

— А что вы кончили? — спросил я.

— Я геолог.

— Очень трогательно. Вы геолог, а ваш сосед капитан дальнего плавания, — сказал Сашка.

— Ну и что же? — спросила женщина. Она еще улыбалась, но, по-моему, уже жалела, что подошла к нам, — это по глазам было видно.

Женя сказала:

— Выпьем за всех, кто в этом году кончил десять классов, и пусть сбудутся все их желания.

Женщина протянула свой бокал, она принесла его с собой, и девочки чокнулись с ней, а мы переглянулись и даже не притронулись к своим бокалам.

— На вид такие милые, а на самом деле злые…

Женщина пошла к своему столику. Мы не могли ей сказать, что наши желания уже не сбылись. А если бы и могли, то ей все равно бы этого не сказали. Жестянщик подошел за стулом. Он постоял, и я видел, как побелели его пальцы, сжимавшие спинку. Он ушел, а Инка сказала:

— Ну зачем ее обидели? Зачем обидели?

— Она, наверно, ничего о нем не знает. Надо ей рассказать, — сказала Катя.

— Мы уже пробовали. С нас хватит, — сказал я.

— Я ей все равно расскажу. Увижу на пляже и расскажу, — сказала Женя.

— Ничего ей не надо рассказывать. Ну зачем рассказывать? — спросила Инка.

Мы не злились на женщину. Просто у нас в голове не укладывалось, что геолог может быть в одной компании с Жестянщиком. Во внутреннем зале проигрывали через усилитель пластинки, а танцевали на веранде. Сашка до того обнаглел, что пошел с Катей танцевать. Сам не знаю как, но они танцевали. Я тоже попробовал, но у меня ничего не получилось. Инка могла танцевать, а я нет. Просто я никогда не занимался этим делом. Потом мы плевали в море. Стояли у перил и плевали. Первой начала Инка. На волнах покачивалась горлышком вверх бутылка, и Инка старалась до нее доплюнуть. Дурной пример заразителен, особенно если кругом много пьяных. Они стояли у перил и плевались. Одной бутылки на всех не хватило, и каждая новая компания кидала свою бутылку. Пришел директор «Поплавка» и стал всех стыдить. Но мы в это время уже сидели на своих местах.

Инка и Катя куда-то уходили. Маруся стояла в простенке между открытыми окнами внутреннего зала. Я долго смотрел на нее. Она опиралась плечом в простенок и смотрела «в никуда»: просто стояла с открытыми глазами. Глаза у нее были прозрачные, как у морских девчонок, а полные губы слегка подкрашены и все равно были бледные, и на щеках вместо ямочек проступали морщинки. Когда ее подзывали, она подходила и слушала, глядя куда-то поверх голов. Посетителей Маруся называла «гостями». По-моему, она от них устала и была о них невысокого мнения. Маруся оглянулась и подошла ко мне.

— Что, Володя? — спросила она.

— Ничего. Ты очень красивая.

— Была, — сказала Маруся и провела по моим волосам белой и крупной рукой с ярко накрашенными ногтями. — Сейчас принесу чебуреки, — сказала она.

Мы поели чебуреки. Инка отдала мне половину своей порции.

— Это за мороженое, — сказала она.

Я теперь часто оглядывался назад, но веранда все равно плыла. Хорошо, что больше не осталось вина. Его всего было две бутылки. Зато крем-соды было много. От нее пощипывало в носу и прояснялась голова. Не знаю, зачем пить вино, когда есть крем-сода? Правда, такой крем-соды, как тогда, теперь почему-то нет. А может быть, мне так просто кажется. Инка крикнула:

— Смотрите! — и протянула палец.

Солнце уже давно село, и в чуть розоватом воздухе синели плоские очертания гор. Они стояли на воде похожие на вертикальные тени. Жестянщик за столом с видом бывалого капитана объяснял своим друзьям:

— Это морской мираж. Такой же мираж видели матросы Колумба.

Много он понимал: мираж! Просто в такой прозрачный и тихий вечер всегда видны были горы Южного берега. Не знаю, зачем придумывать, когда и без этого и вечер, и море, и горы были так хороши. Мне было бы совсем хорошо, если бы я время от времени не вспоминал, что никогда не уйду в море на борту военного корабля. Горы синели и постепенно сливались с небом и морем. Подошла Маруся.

— Вот и все, — сказала она. — Вы довольны?

Нам очень не хотелось уходить, но Маруся сказала, что внизу ждет много «гостей». На веранде давно зажгли свет, и, когда мы уходили, огни отражались в маслянисто-черной воде. Маруся проводила нас до лестницы.