12

Через день Инка уезжала.

Три грузовых машины стояли во дворе школы. Инка сидела в первой спиной к кабине. В белой косынке, завязанной под подбородком, в синей выцветшей майке, из которой она выросла, и в сатиновой юбке — Инка сидела и улыбалась. Я разговаривал с Витькой и Сашкой и еще с кем-то. С нами были Катя и Женя. Все вместе мы вспоминали прошлогоднюю поездку и хохотали. Я стоял к машине спиной. Прошедшая ночь ничего не сгладила и не смягчила: то, что произошло у меня с Инкой вчера, сегодня стояло между нами.

Вчера я сказал:

— Инка, мы уже совсем взрослые. Понимаешь? Та женщина, на которую я смотрел на пляже, и Джон Данкер для нас обоих не случайны.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросила Инка.

Я не очень отчетливо представлял зачем. Но, начав говорить, не мог остановиться. Мы сидели в самой глухой части пустыря между морем и соленым озером Майнаки, и вокруг были песчаные дюны и кусты паслена. Нас ждали на пляже, но я сказал Инке:

— Давай побудем одни.

И мы пришли сюда.

— Я не могу тебя так оставить, — говорил я. — Понимаешь, не могу. Думай обо мне все, что хочешь, но я не могу.

— Пусть все будет. Я ничего не буду думать. Пусть все будет, — Инка побледнела, и вокруг ее носа проступили веснушки.

Было жаркое солнце у меня на затылке, были Инкины рыжие волосы на песке: я еще подумал, как трудно будет вытряхнуть песок из густых Инкиных волос.

Потом я сидел и больше ничего не было, кроме страха: не за себя — за Инку.

Когда я решился взглянуть на Инку, она сидела обхватив руками колени.

— У тебя на губе кровь.

— Это ничего. Я ее прикусила.

— Ничего, не бойся, — сказал я. — Когда-нибудь это все равно должно было случиться.

— Я не боюсь. Я ничего не боюсь. Ты не обидишься? Больше этого не надо. Мне кажется, ничего не случилось и… больше не надо.

Страха больше не было: были растерянность и стыд.

— Пойдем на пляж. Наши давно на пляже, — сказала Инка.

На пляже она не отходила от Кати и Жени. Я знал, почему Инка от них не отходила: я тоже боялся остаться с ней наедине, — ведь тогда нам надо было бы о чем-то говорить, а я не мог говорить.

Потом Инка неожиданно сказала:

— Я пойду, а то собраться не успею.

Я смотрел, как она одевалась, и со страхом думал, что должен пойти ее проводить.

— Женя, ты хотела взять выкройку юбки. Пойдем? — сказала Инка. На меня она не смотрела, а я на нее смотрел и чувствовал, как на глазах проступают слезы.

Потом весь вечер я бродил возле Инкиного дома. Улица опустела, и свет погас у них в окнах, когда я ушел, так и не повидав Инку…

Юрка Городецкий подошел к директору. Он шел на виду у всех, и это, наверно, была самая торжественная минута в его жизни; у него даже голос дрожал, когда он докладывал:

— Учащиеся девятых классов второй средней школы имени Постышева к отъезду в колхоз готовы.

— Можно ехать, — сказал Виктор Павлович.

— По машинам! — крикнул Юрка, и все засмеялись. Виктор Павлович тоже смеялся, потому что все, кто уезжал, давно сидели в машинах. Юрка поднял красный флажок. Старосты классов — они сидели сзади у правого борта — тоже подняли красные флажки: флажки были Юркиной затеей, мы обходились без них. Юрка вообще оказался очень активным. Он встал на подножку первой машины, и она медленно тронулась, а Юрка стоял и придерживал открытую дверцу. Я шел под самым бортом. Инка помахала нашим рукой, потом быстро взглянула на меня и все время улыбалась. Угол платка выступал вперед, и на Инкин лоб и глаза падала тень. По правую сторону ворот школьный оркестр играл марш «Все выше и выше». Машины обгоняли меня и сворачивали на улицу. Когда я вышел за ворота, они уже набрали скорость. Пыль вырывалась из-под колес, и три пыльных облака катились по улице.

— Как Инку жалко, — сказала Катя. — Надо же, чтобы так не повезло. Никогда раньше сразу после экзаменов не ездили в колхоз.

— По-моему, она плакала, — сказала Женя.

— Ты видела?

— Во всяком случае, слезы на глазах видела.

— Что будете делать? — спросил я.

— Имею предложение пойти на пляж, — сказал Сашка.

— Я пойду зашпаклюю яхту.

— Все пойдем. Мы же обещали Инке прийти на косу, — сказал Витька.

Я испугался, что Сашка передумает идти на пляж. Но Сашка не передумал.

— Не морочьте голову, — сказал он. — После обеда пойдем в порт. Надо же все равно захватить краску.

— Буду ждать вас в порту.

Я перешел мостовую.

На грузовом причале Павел разговаривал с матросом «Посейдона». Матрос стоял на носу баркаса и выбирал канат. Я разделся, сложил одежду под кустом и в одних трусах замешивал шпаклевку из сурика.

Подошел Павел.

— Почему один? Непорядок, — сказал он.

— Не мешает иногда побыть одному.

— С рыжей поругался?

— Ни с кем я не ругался. Она в колхоз уехала.

— Понятно. А то, смотрю, что-то вид у тебя не профессорский. Отчаянная девка. Подбегает ко мне, говорит: «Я вас с Володей видела, их там Степик бьет». — «Постой, говорю, здесь». Прибежал, темно, как в животе у негра после черного кофе. У самого спина зудит — ножа опасается, а тут еще она вертится, тебя ищет.

— Не помню, мы тебе спасибо хоть сказали?

— А на что мне оно? Куда мне его девать? Чего она в тебе нашла? Может, ты какой секрет знаешь?

— Ты что-то про Нюру Степику говорил. Что он с ней сделал?

— То же, что и с твоей рыжей, если бы поймал. С Нюркой из-за этого муж не стал жить.

— Как же Алеша промолчал?

— Да он и не знал. Я об этом потом стороной узнал. Нюрка, дура, молчала. Доказательств никаких. Значит, руби концы. Ты счастливый. Как тебя мать родила?

— Не понимаю.

— Наверно, в рубашке родила. Жениться на рыжей думаешь?

— Думаю.

Я размял в левой руке шпаклевку и стал втирать ее большим пальцем правой руки в пазы и выбоины левой скулы. Главное, чтобы был хорошо прошпаклеван нос: на него сильнее всего давит вода при встрече с волной. Павел лежал на песке, курил и время от времени сплевывал сквозь зубы.

— Неохота из города уезжать? — спросил он.

— А тебе охота?

— Мне что, я с детства в дороге. Сначала по детдомам, потом сам по себе. Весь берег изъездил. Зачем с яхтой возишься — все равно уезжаете.

— Послезавтра на косу сходим.

— Краска не высохнет.

— На таком солнце море высохнет.

— Пожалуй, высохнет. Чего на косе будете делать?

— Наши ребята в колхозе «Рот Фронт».

— Значит, к рыжей? Ядовитая девка. Я тебе по дружбе советую: нельзя ее так оставлять — уведут.

— Хватит, Павел. Я же вижу: Инка тебе самому нравится. Не приставай. Не приставай ко мне, а то поругаемся.

— Смотрю на вас — прямо профессора. Другой раз посмотрю — бычки в томате.

— На тебя тоже как посмотреть. Сказал бы, да ссориться неохота. Должники.

— Обо мне нечего говорить. Я все о себе сам знаю. А что не знаю, мне наш комсомольский вождь каждый день втолковывает. Я-то вижу: природа у вас с Алешкой разная, а какая — пока не пойму.

Матросы с «Посейдона», те, что были с нами у Попандопуло, сидели на причале. Один из них крикнул:

— Павел, кончай исповедоваться.

— Сейчас приду, — сказал Павел. — Завтра беру расчет и вечером открываю прощальный загул. Могу взять в компанию хоть одного, хоть всех троих, образование пополнить.

— Спасибо, Павел. Настроения нет. Мне и Витьке не повезло.

— Слыхал. Один хомут — что морской, что пехотный. Рванем?

— Нет. Мы на косу пойдем.

— Ну что ж, подходяще.

Я взял резиновый шпатель с косо подрезанным концом и затирал им шпаклевку. Шпатель упруго гнулся у меня под руками. Надо было следить, чтобы мастика сглаживала все трещинки и выбоины — следы времени, песка и воды. Работали только глаза и руки, а голова была свободна, и я мог думать.

— Володя! Подойди, дело есть! — крикнул Павел.

Павел сидел с матросами «Посейдона». На бухте каната лежала доска, и на ней стояли две бутылки водки, и рядом была брошена нитка копченой тюльки.

— Степика зимой ты заложил? — Павел налил четверть стакана водки и протянул мне. Я взял, не подумав.

— Может быть. Только я финки у него не видел.

— Финки не видел, — сказал матрос. — Он его пальцем ткнул. Сказал бы, что видел, — и порядок.

— Я же не видел.

— С кем той ночью еще дрались? — спросил Павел.

— Есть такой Мишка Шкура. Но мы не дрались: он не захотел.

— Какой Мишка?

— Придурок пересыпский. Слюнявый такой.

— Он. Точно. Он сейчас при Степике на шухере, — сказал матрос.

— Ладно. Степика придержим. Он сам сейчас под топором ходит. А там уедешь — и концы в воду. Только на глаза ему не попадайся. Выпей, — сказал Павел.

Мне не хотелось пить, но было как-то неловко возвращать невыпитый стакан.

— Чтоб они сдохли, — сказал матрос и подмигнул мне.

У меня судорожно сжалось горло и перехватило дыхание. Я, не видя из-за выступивших на глаза слез, протянул Павлу пустой стакан. Павел вложил в мою руку тюльку.

— Пожуй, — сказал он. — Федор, посмотри, где-то там лук за канаты завалился.

Я вернулся к яхте, дожевывая тюльку. Работа не пошла: у меня двоилось в глазах и голова стала неприятно тяжелой. Я дал себе слово никогда не пить водку и вообще больше ничего не пить. Я лег в короткую тень под кустом и заснул.

Сашка и Витька шпаклевали корму. Я лежал с открытыми глазами. Тень от куста покрыла ноги: значит, я проспал не меньше двух часов.

— Интересно, что сейчас Инка делает? — спросила Катя.

— То же, что ты делала: матрас соломой набивает, — сказал Витька.

— Я уверена, завтра она уже будет нас ждать, — сказала Женя.

— Она может ждать нас даже сегодня — это ее дело, — сказал Сашка.

Катя и Женя сидели сзади меня за кустом — я определил это по голосам. Витька сказал:

— Послезавтра пойдем на косу, и весь разговор.

— Смотри, он проснулся, — сказал Сашка. — Ничего себе работничек!

— Не приставай, — сказал Витька.

Я встал и пошел к морю умыться.