— Девочка моя, я же приехал. Ты знаешь, я вышел из города пешком. Но мне повезло: попалась попутная машина, — наверно, я зря сказал «девочка», потому что Инка заплакала еще сильнее. Я сидел перед ней на корточках и совсем растерялся. Кое-кто из ребят уже оглядывался на нас. — Инка, ну не надо. Перестань реветь. Когда ты плачешь, мне хочется повеситься.

— Я тоже хочу повеситься, — сказала Инка. — Каждый вечер меня ругают за то, что я не выполняю норму. Что я, нарочно ее не выполняю? Нарочно? — Инка концом платка, завязанным на подбородке, вытерла глаза.

— Никто тебя сегодня ругать не будет. Я уеду вечерним поездом, а до этого времени мы выполним две нормы. Вот посмотришь. — Я уже, присев на корточки, полол. — Пройди вперед, — сказал я. — Не очень спеши. Когда я буду догонять, снова отойдешь.

Дул ветер, влажный и горячий. Он дул с моря, и слышен был шум наката.

— Я лучше повернусь к тебе лицом, — сказала Инка. Я сам этого хотел, но не решался об этом сказать.

— Бери сорняк ближе к корню, — сказал я. — Не тяни в сторону, а дергай рывком.

— Я дергаю. Верх отрывается, а корни остаются. Так же нельзя?

— А ты поглубже всовывай пальцы. Смотри: раз — и все, раз — и все…

Я полол быстро, и вместе с корнями выворачивалась чуть влажная земля. Ее хорошо было заметно на быстро подсыхавшей борозде. Если смотришь назад, то кажется, что прошел очень мало. Лучше назад не смотреть. Вперед тоже не надо смотреть, потому что тогда кажется, будто край поля совсем не приближается. Надо полоть и полоть и стараться думать о чем-нибудь приятном. Я объяснял Инке этот нехитрый секрет изнурительной и кропотливой работы. Я смотрел время от времени на Инку и видел ее босые, голые ноги в земляных подтеках и потный живот. Когда я смотрел, Инка отворачивалась, а когда догонял ее. Инка вставала и уходила подальше, вперед.

— Ты пропалывай две грядки, а я буду полоть одну, — сказала она и перешла на грядку слева от меня.

Она все время немного отставала. Чтобы ей было легче, я стал прихватывать третью грядку, но Инка все равно отставала. Тогда я понял, что она просто не хочет, чтобы я на нее смотрел.

— Хочешь пить? — спросила Инка. — В поле полагается три кружки воды, а я еще ни одной не пила. Хочешь?

— Сначала перегоним ребят, — сказал я.

Мы перегнали, и Инка ушла за водой. Слева от Инкиных борозд полола Рая.

— Очень красиво лодырей поощрять, — сказала она.

— Ты что-нибудь о товарищеской помощи слышала? Нет? Юркина недоработка.

— Без намеков, пожалуйста. При чем тут Юрка?

— Ну как тебе сказать? Все-таки секретарь.

— Набаловали ее. Принцесса какая-то.

Я ничего не ответил. Я полол. Рая поговорила в свое удовольствие и тоже замолчала. Вернулась Инка. Лицо у нее было в мелких капельках пота. Она протянула мне бутылку с водой.

— Забыл предупредить: не стоит пить на жаре. Все равно не напьешься. — Я прополоскал рот и вернул Инке бутылку.

— Ты правда не будешь больше пить? Тогда я выпью, — сказала Инка.

— Не надо.

— Но я хочу.

Пока Инка ходила за водой, я намного обогнал Раю. Мы были шагов на двадцать впереди цепи. Рая у нас за спиной подошла к нашим бороздам.

— Что ей надо? — спросила Инка.

— Общественная инспекция. Не обращай внимания.

Небо затягивало белесой пеленой, и день стоял не особенно яркий. Но все равно было жарко. У меня гудело в голове: наверное, от бессонницы. Даже близость Инки не очень меня волновала.

— Почему не пришли на косу, как обещали? — спросила Инка.

— Нам запретили отлучаться из города. Я никому не сказал, что пошел к тебе. Надо было на другой день прийти. Но я думал: скажут об отъезде и у нас еще останется в запасе несколько дней.

— А сейчас не останется? — спросила Инка.

— Не знаю. Нам еще ничего не сказали. Ты больше не злишься?

— Я и раньше не злилась.

— Когда раньше? — спросил я и понял, что вопрос прозвучал двусмысленно.

Инка ничего не ответила. Подошел Юрка.

— Сашка звонил, — сказал он. — К часу будь на косе. Они придут за тобой на яхте.

— Что случилось?

— Завтра уезжаете.

— Юра, Инка проводит меня на косу.

— Она же нормы не выполняет.

— Сегодня выполнит. Понимаешь? Это моя просьба.

— Не знаю, что тебе сказать. Ребята будут недовольны.

— Ребята даже внимания не обратят. Не надо их только настраивать.

Инка смотрела на Юрку полными слез глазами, и глаза у нее были злые. Я спросил у Юрки, который час.

— Около двенадцати. В полпервого будет сигнал на обед.

— Он сам работает? — спросил я, когда Юрка попрощался со мной и ушел.

— Первый день работал, — ответила Инка.

— Сашка бы сказал: хорошенького секретаря я навязал на вашу голову.

Инка ничего не ответила. Я полол, и у меня дрожали руки: завтра в это время меня уже не будет в городе, а оттуда, где я буду, так просто не придешь к Инке. Возле риги горнист протрубил сигнал. До края поля оставалось метров пять.

— Мне пора. Дополешь, когда вернешься, — сказал я.

— Дополю, — сказала Инка. От ее покорности мне стало не по себе.

Мы вышли на дорогу к станции. До моря было километра два. Мне очень мешало то, что Инка была в трусах и лифчике. По-моему, ей это тоже мешало. Мы шли посредине дороги и не смотрели друг на друга.

— Инка, не обращай ни на что внимания. Работай, как я тебе говорил, и все.

— Я так и делаю.

— И не надо об этом думать.

— Я об этом совсем не думаю.

На косе волны выносило к самой дороге и брызги прибили дорожную пыль. Берег стал плоским и кипел в водовороте пены и волн. Инка сошла с дороги и села под кустом спиной к песчаной гряде. Я остался на дороге и тоже сел.

— Они не смогут подойти к берегу, — сказала Инка.

— Я выплыву к ним.

Море ревело. Ветер стер с неба белесую пелену. Нам приходилось напрягать голос, чтобы слышать друг друга.

— Почему нельзя вернуться вечерним поездом? Ехать же завтра, — сказала Инка.

— Не знаю. Наверно, нельзя. Они бы не пошли в такую погоду на яхте.

— Ты обо мне думал? — спросила Инка.

— Все время. Я потому и пришел.

— Что ты обо мне думал?

— Не надо. Инка. Об этом все равно не расскажешь. Я тебе напишу.

Инка обнимала руками тесно сдвинутые колени, и ноги зарылись по щиколотку в песок. Она сидела, подтянув колени к груди, и, положив на них голову, смотрела на меня, а я на нее. На таком расстоянии я мог смотреть на нее. Я встал. Зачем? До сих пор не могу этого понять. Встал, не думая.

— Вон парус, — быстро сказала Инка и протянула палец. Там, куда она показывала, никакого паруса не было и не могло быть. При такой волне можно было идти за ней или против нее, но не бортом к ней. Но это неважно: парус был. Короткие волны с белыми гривами вспухали до самого горизонта, и над ними взлетал грязно-серый треугольник паруса.

— Идут, — сказал я и оглянулся. Инка сидела, спрятав лицо в ладони. Я посмотрел на море. Яхта шла по касательной к берегу под грот-парусом, наполненным в четверть ветра. Так и надо было идти. Наверно, на руле сидел Витька. Через десять минут такого хода надо было делать поворот, чтобы яхту не выбросило на берег. Я снял рубаху, и помахал ею над головой, и снова ее надел. Потом оглянулся. Инка не поднимала головы. Я сошел с дороги. Шагах в двух передо мной с грохотом рассыпалась волна. Пенистая волна, смешанная с песком, захлестнула мои ноги. Вода схлынула, вырывая у меня из-под ног песок, и я побежал. Навстречу мне неслась полутораметровая волна, и на уровне моих глаз просвечивал на солнце ее мутно-зеленый гребень. Я упал головой вперед и прижался грудью к мокрому песку, крестом распластав руки. Волна прошла надо мной, приподняв меня. Я вскочил и побежал, и схлынувшая вода ударила меня по ногам, и я снова лег, и новая волна прошла через меня, и я снова, вскочив, бежал, оглохнув от рева, навстречу мутно-зеленой стене. Только раз я не успел вовремя поднырнуть под волну, но это уже было у самого края берега. Волна толкнула меня в грудь, приподняла и опрокинула, и схлынувшей водой меня вынесло в море. Меня подняло на волну, и, падая вниз, я увидел яхту: Сашка упирался ногой в палубу, одной рукой обнимал мачту, а в другой держал канат. Он смотрел на меня, выжидая удобный для броска момент. Я изо всех сил старался держаться на одном месте лицом к яхте, чтобы не прозевать, когда Сашка бросит мне конец. Он бросил, когда меня подняло на волну. Я поймал канат, на какое-то мгновение повиснув в воздухе, потом подтянулся к борту, волна приподняла меня, и я свалился на палубу. Сашка нагнулся ко мне, и я близко увидел его озабоченные глаза.

Яхта уходила от берега. Инка стояла на берегу. Берег поднялся вместе с ней, опал и снова поднялся. Сашка показал на мои ноги: только на правой была туфля. Я снял ее и бросил в море. Носков на мне не было. Я носил летом носки в особо торжественных случаях.

Я пробрался на корму и сменил Витьку. Он помахал в воздухе затекшей рукой и стал ее растирать. Я поднял грот. Волны били в правую скулу, и яхту заливали брызги. Море ревело, и нельзя было разговаривать. Хорошо, когда брызги падают в лицо. И нельзя разговаривать, потому что тогда не видно, что человек плачет.

Мы ушли в открытое море и на траверзе маяка повернули в порт. Берег и город состояли из трех цветов: белого, желтого и зеленого. Я и Витька за три часа хода несколько раз менялись местами, и все равно у нас задеревенела правая рука, которой приходилось выбирать шкот. Сашку в такую погоду нельзя было пускать на руль, потому что он плохо чувствовал парус. Когда открылся порт, я сменил Витьку на руле. Мы пронеслись сквозь строй военных кораблей и только тогда поняли, с какой скоростью шла яхта. Сигнальщик на баке линкора «Парижская коммуна» просемафорил флажками: желаю благополучно причалить. Идти к причалам нечего было и думать. Даже баркасы отвели от них, и они дергались на якорях. Я решил выброситься на берег и показал рукой, где буду выбрасываться. Витька сидел рядом со мной и на всякий случай держал наготове якорь. Сашка присел в носовой части с буксирным концом. На берегу стоял Павел и с ним человек пять. Я разогнал яхту и перед самым берегом сбил парус. Сашка метнул канат. Павел поймал его и стал быстро выбирать. Яхта на волне вылетела на берег и зарылась килем в сухой песок. Мы сошли на берег. Перед глазами у меня все качалось, и земля уходила из-под ног. Подошел Павел. Он нагнулся ко мне и прокричал: