14

Все, что я брал с собой: пара белья, ложка, кружка, носки, — все поместилось в старом мамином портфеле.

— Это несерьезно. Неужели больше ничего не надо брать? — спросила мама.

— Тут же все сказано. Проверяй: пара нательного белья, верхняя одежда, носки (или портянки), кружка, ложка, — читал я. Я сидел на диване и держал в руках отпечатанную на машинке бумагу. Бумага называлась «Предписание». Мне, Белову Владимиру Алексеевичу, предлагалось явиться в распоряжение начальника Краснознаменного училища имени Склянского не позднее 28 июня 1936 года, по адресу: город Ленинград, улица Третьего июля, дом № 21. А потом шел перечень вещей, которые я должен был с собой взять.

— Верхняя одежда — это пальто, — сказала мама. — Я в этом уверена.

— Кто же носит пальто в июне?

— Не знаю, не знаю. Ты должен был уточнить в военкомате, — мама смотрела через стол на ворох моих вещей, сброшенных на кровать, и нижняя губа ее прикрывала верхнюю.

Мама встала и вышла на кухню вскипятить чай и приготовить ужин. Я подумал, что должен пойти ей помочь, но у меня не было сил встать с дивана. Я сел поудобнее и вытянул ноги. Примус то начинал шуметь, то вспыхивал и умолкал: наверно, засорилась головка. Надо мной навис мутно-зеленый гребень волны. Рядом стояла Инка и советовала:

«Володя, ударь ее ногой, ударь».

«В нашем положении самое верное удрать», — ответил я. Инка засмеялась, и мы побежали по дороге. Мы бежали и смеялись, а волна гналась за нами, и ее мутно-зеленый гребень просвечивал на солнце. Мы бы от нее убежали. Но на дорогу вышел Юрка.

«Ребята трудятся, а вы развлекаетесь», — сказал он. Волна обрушилась на Инку, сбила с ног и вместе с песком и пеной понесла в море.

Я вытер рукой вспотевший лоб. По-моему, я проснулся от страха. А может быть, меня разбудила мама. Она стояла около меня и держала в руках чайник и сковородку.

— Маленьким тебя невозможно было уложить спать, — сказала мама. — Ты кричал, смеялся, носился по комнатам. Потом становилось тихо. Тебя находили спящим под столом, под кроватью, где угодно, только не в постели. Уложить тебя вовремя в постель удавалось одному папе. Ты, конечно, ничего этого не помнишь?

— Не помню.

За ужином мама сказала:

— Ты удивительно становишься похожим на папу. Я рада, что ты идешь в армию. Тебе не хватает мужественности.

— Ты осуждаешь папу?

— Это твои сестры выдумали. Как я могу его осуждать? Ведь он твой отец. Но мне было с ним тяжело. Володя, ты должен обещать мне не пить.

— Не беспокойся: пьяницей я не буду.

— Твой папа очень сильно пил. Иногда это передается по наследству.

— Мама, кто был мужчина, который жил с нами, и где он?

— Разве ты его помнишь?

— Плохо, но помню. Тебе неприятно о нем говорить? Тогда не надо.

— Нет, почему же. Тот человек был самой большой моей ошибкой перед партией и перед вами. Я никогда не боялась в этом признаться. Но то была моя ошибка. К вам она не имеет никакого отношения. Понимаешь?

— Кто он такой?

— Упорный и убежденный троцкист. Когда я это поняла, я его выгнала.

— А где он сейчас?

— Неважно. Он не имеет к вам никакого отношения. У тебя был отец — слабый, но честный человек, и есть я. А тот не имеет к тебе никакого отношения.

— Ляжем спать? — спросил я. — Я тебе помогу убрать со стола и ляжем.

— Не надо ничего убирать. Ложись. Завтра все равно нечего будет делать.

Потом я лежал в кровати, а мама на диване пришивала к поясу брюк внутренний карман с деньгами.

— В кошельке у тебя будет двадцать пять рублей. На дорогу достаточно, — сказала она. — А эти сто разменяешь в Ленинграде. Не раньше. Еды я тебе не даю: в поезде есть вагон-ресторан.

— Нам в военкомате дали кормовые деньги, но я не знаю сколько. Они у Алеши Переверзева, — сказал я.

— Тем более эти сто рублей тебе не скоро понадобятся.

Пока мама была в комнате, я старался не заснуть.

— Во сколько у тебя завтра бюро?

— В десять часов.

— Военные говорят — десять ноль-ноль. Нельзя попросить, чтобы твой вопрос разбирали последним?

— Я так и сделаю. Договорюсь и приеду на вокзал. — Мама повесила на стул брюки, сказала: — Так мы хранили до революции партийные документы.

— Куда же ты подшивала внутренний карман?

Мама покраснела и засмеялась.

— Спи, — сказала она.

Мама погасила в комнате свет, ушла к себе и там тоже погасила. На улице шел дождь, окна были закрыты, и стекла тихо звенели под водяными струями. Я подумал, что уезжаю всерьез и надолго, по существу навсегда, и представил себе нашу квартиру, когда уже меня здесь не будет. Мама зажгла у себя свет и вышла из комнаты. Кажется, она стояла возле моей кровати, но я уже спал.

Утром за столом с мамой творилось что-то непонятное. Она выпила чай и убрала сахарницу в буфет, когда я еще ел яичницу. Потом вернулась и взяла хлебницу.

— Мама, чай я могу вылить несладкий, но есть без хлеба яичницу противно, — сострил я.

— Извини, пожалуйста, — сказала мама и поставила хлебницу на стол. Мама присела и стала гладить рукой скатерть. — Если здесь не решат вопрос о зарплате санитаркам, мне придется поехать в Москву. Сразу же напиши мне из Ленинграда: я смогу к тебе подъехать.

— Конечно, напишу.

Мы молча посидели за столом.

— Пора, — сказала мама и посмотрела на меня, и я на всю жизнь запомнил ее тоскующий взгляд.

Мама вышла, а я стал искать портфель. На диване, где вчера лежал портфель, лежала мамина куртка. Я не сразу догадался ее поднять, а когда поднял, увидел портфель: он лежал под курткой. Вошла мама в своем кепи.

— Возьми куртку на всякий случай, — сказала она. — Если не понадобится, выбросишь. — Мама оглядела комнату, как будто уезжала она, а не я. Мы вышли через кухню. Дверь запирал я и, когда запер, протянул маме ключ. Она посмотрела на ключ, потом на меня.

— Это же твой ключ, — сказала она. — Нет, нет. Ключ оставь у себя.

Утро было прохладным и ветреным, с просветами солнца. Мама дошла со мной до трамвайной остановки. Я сел в задний вагон и, как только тронулся трамвай, зажал между ногами портфель и ногтями подпорол нитку на поясе брюк. Я сорвал внутренний карман, переложил деньги в кошелек, а тряпку выбросил. Куртку я, конечно, не взял, и мама этого не заметила. Я знал, что она не заметит. На перроне меня встретил Алеша и повел в вагон показать мое место.

— Никого еще нет? — спросил я.

— Витька и Павел здесь.

На перроне было очень много провожающих: проводы на курорте — тоже один из видов развлечений. Больше всего людей толпилось возле двух московских вагонов. На второй путь пришел утренний поезд из Симферополя. Пробежал Женин отец, выкрикивая:

— Предлагаю комнаты. Прекрасные комнаты на любой вкус и карман.

Пришел Сашка с родителями, потом появились Катя и Женя. Они вышли из зала ожидания: наверно, сидели там, пока не собрались все. Я старался не торчать на глазах и ждал маму. К вагону подошла наша историчка Вера Васильевна.

— Саша, Витя, подойдите ко мне. А где Володя? — спросила она.

Я подошел. Я совсем забыл, что сегодня в школе выпускной вечер. Вера Васильевна привезла нам премии. Меня премировали шахматами, Витьку — романом «Как закалялась сталь», а Сашку — «Первой конной» Бабеля. Вера Васильевна вручала нам премии и каждого целовала, а по поводу Сашкиной премии произнесла небольшую речь.

— Саша, — сказала она. — Только понимая, что ты достаточно подготовлен, чтобы понять пороки этой книги, и что ты очень любишь этого талантливого, но чуждого нам по идеологии писателя, я согласилась, чтобы тебя премировали «Первой конной».

Сашкина мама прослезилась. Вера Васильевна тоже была очень взволнована. Она обняла меня за плечи, спросила:

— Где мама?

— На бюро. Должна вот-вот подъехать.

— Какое-то бюро, когда уезжает сын, — сказала Сашкина мама.

Интересно, для кого она это сказала? Если для меня, то напрасно: я не желал ее слушать.

— Всегда грустно расставаться с учениками. Но без этих мальчиков я не могу себе представить школу. Наверно, старею и становлюсь сентиментальной, — сказала Вера Васильевна.

— Пусть все молодые будут такими молодыми, как вы, — сказала Сашкина мама.

Сашкин отец стоял, заложив руки за спину, смотрел на Сашку и тихонько напевал.

Меня позвал дядя Петя и отвел к окну зала ожидания. Он долго смотрел на меня, так долго, что мне стало неловко.

— Скажи. Правду скажи. Витька на меня не обижается? — спросил он.

— Нет, дядя Петя, не обижается. Никто на вас не обижается.

— Так… Просьба у меня к тебе. Витька — он как цыпленок, догляди за ним.

— Все будет хорошо, дядя Петя. Вот увидите, все будет хорошо.

— Хорошо, коль увижу. — Дядя Петя взъерошил мне волосы и хлопнул по спине. Он вернулся к тете Насте и к Витьке, а я подошел к вагону и встал против входа на перрон, чтобы не прозевать маму. В вагонном окне стоял Павел.

— Чем дольше живу, тем больше радуюсь: хорошо, когда родственников нет, — сказал он.

Катя и Женя прогуливались под руку. Иногда подходили к Сашке и Витьке, о чем-то переговаривались и снова прогуливались. Им тоже было хорошо: через две недели и они поедут в Ленинград. Женя уже получила вчера вызов из консерватории. Катя и Женя подошли ко мне. Катя сказала:

— Знаешь, что мы решили? Побудем сегодня на вечере, а завтра поедем к Инке.

— Правильно решили, — сказал я. Они отошли и, кажется, на меня обиделись.

А мамы все не было.

Пробил третий звонок, и вдруг все вспомнили, что еще не сказали самого главного и, по сути, еще не простились. К вагонной лесенке нельзя было подойти. Сашкина мама стояла впереди всех, и Сашка из тамбура кричал ей:

— Что ты меня оплакиваешь? Я же не покойник!

Вера Васильевна крикнула:

— Пропустите Володю!

Она подталкивала меня и говорила:

— Можешь всегда на меня рассчитывать.

Пока я пробивался к подножке, меня трогали за плечи, желали счастливого пути, кто-то поцеловал — кажется, тетя Настя. Вагон вздрогнул, я встал на подножку и тогда увидел маму. Она шла от головы поезда. Она, наверно, понимала, что опаздывает, и потому шла от головы, чтобы не пропустить мой вагон. Поезд медленно катился, и слышно было, как буксовал паровоз. Я спрыгнул на перрон и побежал навстречу маме. В толпе не так-то легко было ее найти. Мы столкнулись неожиданно и обнялись. Мимо катился мой вагон. Сашка с Витькой кричали и протягивали мне руки. Я встал на подножку. Мама шла рядом, подняв ко мне лицо. Из-под кепи выбивались влажные седые волосы, и по вискам текли струйки пота. Мама начала отставать, вагон выкатился из-под вокзального навеса на солнце, мама шла и смотрела на меня и к концу перрона вышла впереди всех. Я помню маму на конце перрона в ее черных туфлях с перепонками, в канареечного цвета носках и длинной юбке. Ноги у мамы были как мраморные: белые в синих прожилках.