Если Вы согласитесь, я попрошу, чтобы издательство обратилось к Вам с просьбой. У меня есть еще мечта сделать новый перевод «Шахнаме», который также открывает для мастера книжной графики большие возможности. Или, в крайнем случае, перевести избранные части этой поэмы общемирового значения. В случае, если все это Вас заинтересует и вдохновит, у меня есть возможность попросить помощи у организаций, которые в Узбекистане занимаются подобными изданиями.
Однако в первую очередь надо решить вопрос о Хайяме. Я бы очень хотела привлечь к сотрудничеству именно Вас, если же это невозможно, тогда, может быть, это будет кто-то из Ваших талантливых учеников, о которых мне много говорили. Жду от Вас ответа с надеждой.
С наилучшими и сердечными пожеланиями
Цецилия БонуЛахути.
15.06.84 г.».
Получив письмо, подумав и прикинув, я пришел к выводу, что эта работа лучше всего подходит для Шомахмуда, о чем и написал в ответном письме...
Все творчество Шомахмуда Мухаммаджанова позволяет утверждать: масштаб и значимость таланта этого художника таковы, что можно в будущем говорить о его вкладе не только в узбекское изобразительное искусство, но и в целом в культуру народов Востока.
Мой отец по большей части путешествовал по Востоку. Однако нередко я слышал от него рассказы о таких европейских городах, как Варшава, Хельсингфорс. Его рассказы о путешествиях завораживали меня. Он рассказывал, как с караваном прибыл в Сирию, как из Одессы пароходом приплыл в Джидду, затем снова с караваном посетил Мекку. Очень подробно описывал природу тех мест, тамошних людей. Как-то во время одного путешествия в Мекку в караван-сарай, где они остановились, явился черный араб и обратился к моему отцу: мол, почему тот, приходясь ему родственником, не пришел в его дом, а остановился здесь? И, обняв моего отца, расплакался. Этот человек оказался сыном Хайреддина — старшего брата моего деда Мифтахитдина, который поселился в Мекке.
«Он ничем не отличался от арабов, — рассказывал отец, — на вид черный-пречерный. Одет был в местную одежду. Говорил на родном языке, но с арабским акцентом. Этот бедняга женился на чужбине и уже полностью «растворился» среди местных...».
«Когда я был в Финляндии, на одной из скамеек на улице забыл бумажник с деньгами. Спохватился, бросился к тому месту, — и оказалось, что бумажник как лежал, так и лежит...»
Слушая с восторгом его рассказы, я мечтал, как вырасту, тоже побываю во всех странах земного шара.
Сейчас, конечно, само понятие путешествия сильно изменилось: резко сократились расстояния, достичь любой точки планеты можно в считанные часы. И все же, «ветер дальних странствий» манит и волнует меня до сих пор, как в детстве...
Но, хоть поездить по свету за жизнь пришлось немало, я не устаю восхищаться красотами и памятниками, прежде всего, своей родины, такими как, например, мавзолей Ахмада Яссави в Туркестане. С давних лет и до сей поры при виде его, я замираю, плененный особым восторгом, погружаясь в мир размышлений.
Личность Ахмада Яссави давно меня интересует. Он был не только поэтом, но и крупным религиозным деятелем, за что многие годы, до совсем недавнего времени, подвергался самым негативным оценкам в доступной нам тогда литературе, где его клеймили как реакционера-мистика. Все это всегда казалось мне непонятным. Мне представлялось, что, возможно, его широкая, многогранная деятельность могла быть и сложной, и противоречивой. В моем родном городе Троицке среди казахов, татар, башкир было немало знатоков и почитателей наследия Ахмада Яссави, и это наводило на мысль о том, почему же его произведения, посвященные вопросам религии и морали, так близки и привлекательны для представителей тюркских народов? Какие откровения звучали на их собраниях, посвященных идеями яссавизма?
Не будучи знаком ни с одним из произведений Яссави, ответить на эти и им подобные вопросы я, к сожалению, не мог. В библиотеке моего отца, скорее всего, были книги и Яссави, как и Сулеймана Бокиргони, и Суфи Аллаяра, и то, что я в свое время не смог их проштудировать, огорчает меня до сих пор.
Впервые приехав в Туркестан и увидев мавзолей Ахмада Яссави, возвышающийся среди плоского и ровного поля, я застыл от удивления. Масбы пештака, куполов, качество кладки и узорного декора, как экстерьера, так и интерьера, — не поддаются описанию, рождая вопросы: кто, каким образом воздвигал это удивительное сооружение, которое уже одним своим видом оказывает на человека духовно очищающее воздействие?
Меня всегда удивляло, как можно историческим лицам, крупнейшим деятелям, вершившим судьбы народов, а значит, бывших, по меньшей мере, личностями сложными, — давать скоропалительные и безапелляционные оценки, формируя неверное отношение к ним целых поколений...
Но вернусь к теме моих путешествий по свету.
«Стенфорд Авеню, Престон парк, Брайтон, Сассекс, БНКФД
5 февраля 1982 года
Дорогой Чингиз Ахмаров!
Возможно, это Вас заинтересует: у меня появилась возможность несколько раз показать слайды, которые я сделал с Ваших работ у Вас в мастерской. Мои лекции в Ассоциации «Великобритания-Советский Союз» и в русском клубе «Современное советское искусство» Саутгемптонского университета на тему современного советского искусства были приняты с большим интересом. Когда же я показал книгу о Вас и о Ваших произведениях, этот материал вызвал живую заинтересованность у зрителей. Многие англичане и до сегодняшнего времени думают, что советское искусство состоит только из образов мускулистых колхозников, вяжущих снопы, и плечистых трактористов. Они не знают об удивительных лирических и поэтических произведениях, подобных Вашим работам.
Хочу напомнить, что я надеюсь на продолжение нашего знакомства с Вами и Вашими молодыми соратниками. Потому хотел бы, как только появится возможность, обязательно приехать в Ташкент.
Поздравляю с Новым годом и желаю всего наилучшего.
Джон В. Биртс».
Получая подобные письма, я ощущал возрастающий интерес и желание путешествовать. И когда такая возможность появилась, начал свое турне с Венгрии. Потом были Индия, Индонезия, Восточная Африка, Египет, Афганистан, Турция. Впоследствии большое путешествие я совершил в Италию, искусство которой для меня значит очень много, но до тех пор я знал его лишь по немногочисленным музейным образцам и репродукциям.
В Венгрии мы везде бывали вместе с представителями организации художников этой страны. Мы с удовольствием обозревали произведения античной поры, полотна французских импрессионистов, наслаждались в Будапештском музее искусств картинами Поля Гогена, Эдуарда Мане и других художников. Новый, 1958 год встречали в Будапеште, купались в зимних банях на горе Геле и в горячих источниках на горе Гелерт, пили вина в подземных пещерах города Эгер...
Венгры — народ очень веселый, с открытым сердцем. Здесь встречаются мечети, построенные турками, а в венгерском языке немало тюркских слов, таких как «олма», «болта», «сакол» («яблоко», «топор», «борода»). «Мы ведь выходцы с Урала», — с гордостью заявляет местные жители...
Возвращались мы через Румынию. Побывали в Бухаресте, посмотрели спектакли в театре оперетты...
Мое путешествие на Восток началось с Индонезии, население которой составляет более ста миллионов человек и «раскидано» по многочисленным островам.
В Джакарте нас поселили в самой красивой высотной гостинице города — «Индонезия». Интерьеры этого монументального одиннадцатиэтажного здания, построенного в стиле современной архитектуры, украшены композициями индонезийских художников, выполненными в мозаичной технике.
Климат Индонезии влажный, ибо эта страна со всех сторон окружена морем, к тому же здесь часто идут дожди. Несмотря на то, что базары изобилуют продуктами, местное население производит впечатление не слишком благополучное — они пьют мутную воду, этой же водой коричневого цвета умываются из реки, надвое рассекающей город.