— Не откажусь!

— Я так и думал, поэтому тебя выпишут во вторник двадцать третьего, Николаев обещал тебя в город доставить и вообще проконтролировать и помочь. Вечером тебя будет ждать место в самолёте до Москвы, не опаздывай. Флот тебя так и не отдал, но оформили твоё официальное откомандирование на неограниченное время. Но числиться будешь в кадрах Балтийского флота. Все проездные документы получишь у подполковника Котова, Сергей Николаевич тебя к нему отведёт. В Москве я тебя встречу, и остановишься у нас, это не обсуждается! Всё понятно?

— Поняла…

— Теперь по первому твоему вопросу… Видимо у тебя хорошо с предчувствиями. Твоего отца с его цехом эвакуировали на Урал. А Ленинград, ты же знаешь, почти каждый день немцы бомбят не считаясь с потерями. В ваш дом попала фугасная бомба. Только сегодня удалось выяснить, что осталась жива твоя сестра, она находится в вашей районной больнице на Большом проспекте, на хирургическом отделении. Её как раз сегодня хотели отправить из Ленинграда, но я приказал задержать отправку, думаю, что ты бы хотела с ней увидеться…

— Спасибо… — Прошептала я… Всё тело стало как деревянное, голова пустая, из последних сил я твердила себе, что я должна не забыть и всё правильно запомнить, и это помогало как-то поддерживать разговор…

— Из-под завалов откопали твоих маму и брата, их похоронили на Смоленском кладбище. Это всё случилось ещё в конце октября. Почему до сих пор не отправили твою сестру, я не знаю, на месте разберёшься. Всё, Держись! Ты сильная и я в тебя верю! Жду тебя в Москве, мы все тебя ждём… До встречи… — И в трубке наступила тишина разъединения линии. А я стояла прижав трубку к уху и боялась пошевелиться, почему-то казалось, что если шевельнусь, то рассыплюсь на пол мелкой крошкой… Но через некоторое время в дверь тихонько постучали и шевелиться пришлось. Тихонечко, словно хрустальную положила на аппарат трубку, медленно развернулась и пошла к двери… Как дошла от штаба до лазарета не помню, только очень кричала и возмущалась тётя Клава, что я ноги поморозила. Меня укутали и уложили в кровать, а ноги оттирали и что-то с ними делали, а я словно впала в ступор…

Пришла в себя только в воскресенье, а Полина Игнатьевна меня в голос отчитала, что она во мне разочаровалась, и я не имею права ставить под угрозу чужую работу и так относиться к себе, и что сейчас я военнослужащая и моё здоровье такое же казённое имущество как винтовка или валенки! Вот эти "валенки" меня и выбили окончательно из ступора своей нелепостью в пафосе темы. О моей выписке уже знал весь лазарет. Что у меня случилось никому не рассказывала, всем оставалось только гадать. Услышала версию, что я ужасно любила своего командира, ведь про него спрашивала, едва к ним попала, а тут сказали, что мой жених погиб, вот я и переживаю… Ох, девочки! До чего же вы милые и романтичные…

Тётя Клава связала мне трое чулок, двое тонких, одни даже полосатые, чёрно-жёлтые, это видеть надо! Жуть! И третьи толстенные, ужас! Но тёплые! Хоть на полюс, как мне кажется, и колючие. В комплект к ним ещё двое обтягивающих панталончиков-рейтузиков, тонкие и толстые, боюсь, что на толстые ни одна моя юбка не налезет. Но мёрзнуть я совсем не хочу! Ещё мне презентовали меховые рукавички и тёплые портянки. Наряд мой дополнил тёплый платок, что позволило моему старому занять место на шее. Вообще, в лазарете меня стали собирать со всей основательностью и нагрузили бы меня в дорогу как карьерный самосвал. Еле отбилась от всего лишнего и уложилась в один заплечный мешок, с которым прошла всю Ладогу. С раннего утра получила на руки свой единственный документ — справку о выписке у Полины Игнатьевны и пожелание не попадать к ней больше и не держать зла, если что не так. Потом пришлось целоваться и обниматься со всем лазаретом, последняя на правах особо приближённой была тётя Клава, которая ещё сунула мне в руку свёрток с пирожками. Рыдали почти все, оказывается, я успела врасти, и сроднится со всеми, уходить было больно. Но старшина сказал, что подошла машина за мной и я вышла…

Почему я была уверена, что за мной пришлют легковушку, я не знаю, но вид побитой жизнью фронтовой полуторки вогнал меня в столбняк и ему не помешал даже промчавшийся мимо меня верзила насквозь провонявший бензином, распахнул дверь и до меня донеслось:

— Где тут этот Луговых?! Ехать пора, мне начальство голову снимет!

Что уж ему отвечали, не знаю, но он выскочил и уставился на меня.

— Это ж баба! Не, так не бывает! Ты же не главный старшина? Меня ж убьют если я ЭТО привезу… — Я вынырнула из нирваны.

— Товарищ водитель! У вас приказ есть?

— Есть.

— Так давайте его выполнять, а наши принадлежности обсудите как-нибудь потом. Я главстаршина Луговых! За мной машину обещали прислать из разведотдела округа…

— Ну, ничё так… Девка, пигалица и главная старшина! Да мне в автобате никто не поверит!

— Я всё слышу! Мне в кабину или в кузов?

— Да, грязно в кузове… В кабину лучше, хоть и тесно…

— Добро! Поехали! Сколько ехать то?

— За полчасика успеем…

— Мало как-то…

— Так, а чего… Мне сказали на станцию, там в поезд посадить…

— Понято, едем?!

Подняли меня ни свет ни заря, а ночи сейчас и без того длинные, сегодня вообще самая длинная. Вот и ехали мы, по снежным заносам иногда буксуя, но продвигались вперёд среди окружающего снежного безмолвия, почти по рассказам Джека Лондона…

Станция, вернее полустанок, обозначал себя единственной лампочкой над какой-то дверью. Поезд всего из пяти-шести вагонов и пары прицепленных платформ ждали не очень долго, я даже замёрзнуть не успела, только лицо всё время прихватывало и пришлось кутаться в платок и тереть щёки. В полутёмном вагоне, где весь свет давали пара установленных в концах керосиновых ламп "Летучая мышь", часть окон были забиты разномастной фанерой какими-то досками с торчащей местами конопаткой тряпками и ватой. Было натоплено, не жарко, но по сравнению с уличным морозом градусов четырнадцать, даже пар изо рта не идёт. Из разных концов из тёмных купе раздавался разнокалиберный храп. Замотанная как бочонок проводница посмотрела бумажку, вручённую ей водителем, и махнула лампой мне в вагон, я, не прощаясь, нырнула в вагонную темень, почти одновременно с отправлением. Часа через три всё ещё в темноте нас стали высаживать на Московской сортировочной, о чём узнала потом со слов встречающего. От обилия путей и загромоздивших их эшелонов я даже успела растеряться, как услышала уже ставшее моей кармой:

— Товарищ главстаршина! Товарищ Луговых! Кто видел этого старшину! — и парочка весьма не печатных оборотов для лирической связки фраз предложения. Я пробилась к голосящему толстяку в полушубке:

— Я главстаршина Луговых! Это наверно вы за мной…

— Вот же черти их… Извините! Лейтенант Перовский! Следуйте за мной!

В машине, теперь уже знакомой эМке с тем же говорливым водителем с фамилией Мышаков, мы скоро оказались в каком-то заваленном снегом дворе, где среди этих снежных терриконов было отвоёвано немного места для пары машин и тропинок к дверям. И буквально через полминуты меня на правах старого знакомого радостно тискал ничуть не изменившийся Митрич. Потом подобрался и потащил в свои владения, торопя, что времени мало. На свои вещи смотрела, как на встреченных после долгой разлуки друзей детства. Одежда была аккуратно сложена, к моему удивлению везде, где нужно были уже нашиты три положенные мне теперь полоски галуна, довольный моей реакцией Митрич гордо поведал, что на одного флотского интенданта пришлось дефицитный товар потратить, чтобы узнать, что и где надо нашивать, вроде как надо сделали, вот только шевроны твои радистские дефицит страшный, он два дня искал, так и не нашёл. Я с радостью избавилась от противной одежды, с которой не связано никаких положительных эмоций. Немного боясь, залезла в свою шерстяную форменную юбку, и она на мне спокойно застегнулась и даже осталась немного свободной, и это поверх моих толстенных чулок с толстенными панталонами и любимой толстой тельняшкой, не считая нижнего белья. М-да-а… Лихо я схудала, видать… Сунулась к своей секретной тетради, вернее коробке, всё лежит явно нетронутым. Полушерстяная форменка, гюйс, как же давно я впервые училась надевать эти морские хитрые форменные придумки. Ремень даже на шинель пришлось подтягивать. Митрич сдержал слово про сапоги:

— Эти конечно не Амаяка работа, но мастер тоже добрый! Носи! Сносу не будет!..

Сдала Митричу наган с патронами, на его вопрос о стрельбе призналась, что отстреляла только один полный барабан и тот в воздух, когда сигналы подавала. Он похвалил, что всё хорошо вычищено. Сказал, что даже хорошо, что не пришлось по назначению стрелять, с чем я согласилась. А вот забрать мой уже любимый Браунинг он отказался категорически.

— Понимаешь, его Авдей с выхода принёс, пусть память о нём тебе останется. У меня он и не числиться нигде. Хорошие были мужики! Их пятый то, вместо которого тебя взяли, из госпиталя вернулся, как узнал, что группа пропала, два дня чёрный ходил, а потом на выход напросился и его опять ранило, но вынесли его ребята, опять в госпитале лежит. Ребят то наградили всех, а ты чего награду не носишь?

Узнав, что медаль у меня на дне вещмешка даже покраснел от возмущения и заставил её на форменку рядом с комсомольским значком прицепить. Хорошо, хоть от Ворошиловского стрелка отболталась. Выдал мне все мои бумаги, которые я убрала в свой планшет. Потом ушёл куда-то долго там копошился и принёс смешную кобуру с клапаном для моего пистолетика, к ней были несколько ремешков, но конструкцию я не понимала, пока старшина не объяснил, что это Авдей хотел на ногу приспособить, так, что мне нужно взять и там уже думать. Вообще, я была очень рада тому, что мой пистолетик остался со мной, я уже так к нему привыкла, что отдавать его очень не хотела. Да и отношение к нему у меня было совсем не такое, как к нагану, револьвер был казенный и не мой, а этот был моим. А теперь ещё память по Авдею и другим ребятам. Я затолкала пистолет в боковой карман шинели, куда он легко поместился, а кобуру с ремнями в мешок. Разобралась с остальными вещами, вышло два набитых сидора, ну, а куда деваться, всё своё ношу с собой… Дома то у меня нет теперь, получается…