В это время начался налёт, но никто никуда прятаться не пошёл, оказывается, воздушную тревогу объявляли по всему городу, но касалась она отдельных районов. И в каждом районе сигнал дублировали уличными сиренами. Я вообще ничего не услышала. Пришёл немного встрёпанный Николаев, обрадовался, что я нормально добралась. Сообщил, что машина сегодня со мной до самого отлёта. А после поехали, надо понимать, к Котову, который мне выдал уже готовое предписание и командировочное, которое Николаев при мне подписал, а толстый пожилой старший сержант шлёпнул сверху печать, а ещё в записи моей книжке краснофлотца, к слову, со вклеенной фотографией, что с эти времена было редкостью.

Далее мне сообщили, что пропуска ходить в комендантский час у меня нет, но такой есть на машину. Сейчас комендантский уже закончился, а вот вечером мне из машины лучше нигде не выходить, только в самолёт. Пожелали мне удачи, пожали руку, и мы вернулись обратно. Вернее просто заехали, потому, что Митрич по старшинской привычке накормил меня первым делом, и мне нужно было только забрать свои мешки. Сергей Николаевич чуть обиженно сказал, что если комиссия меня забракует, то я приписана к их отделу для дальнейшего прохождения службы. И хоть он мне желает удачи, но ждать меня обратно будет с радостью.

Уже когда мы поехали на Васильевский, я поняла, что подспудно ужасно боюсь ехать, боюсь увидеть развалины нашего дома, боюсь встречаться с Верочкой, которая на хирургии, а значит с ней что-то случилось, что потребовало её лечить у хирургов. Города я вообще не могла узнать, сориентировалась только на дворцовом мосту, с которого видимо снег сбрасывали в Неву. Всё так завалено снегом, что многие улицы напоминают тоннели, где уж тут среди этих снежных стен ориентироваться… На нашей линии из двух проездов почищен только один с нашей стороны и до нашего двора доехали без проблем. Я оставила вещи в машине и пошла во двор…

Наверно хорошо, что всё завалено снегом, ведь даже так не увидеть привычного вида нашего дома, а вместо него просто неровные навалы снега, но они всё равно ниже, чем был наш дом… Всё, как всегда, если не считать этого снежного засилья, только нет нашего дома, я узнаю другие дома, узнаю деревья, это мой, знакомый с детства двор, я даже не плакала, просто стояла и не знала, что мне здесь делать…

— Девушка! Вы кого-то ищете? — Окликнул меня кто-то, я обернулась на крик, слова стояли колом в горле, да и не знала я, что мне сейчас говорить, сзади стояла жена нашего выпивохи дворника, горластая и неопрятная женщина, которую я очень не любила:

— Я… Вот… Мета — я… Приехала… Вот… Луговых мы… Жили мы…

— Ой! Меточка! Это ты?

— Я…

— Ой, всех и маму твою с братиком, но мы похоронили их, всем двором хоронили… Ой! Пойдём, я вещи отдам…

— Какие вещи?

— Ну, как? Положено же! Нам новый участковый сказал, когда откапывали и завал разбирали… Там не много…

И она деловито подхватила меня и потащила куда-то. Но тут взвыла сирена воздушной тревоги, она резко развернулась и потащила в сторону двадцатого дома, где через улицу было наше бомбоубежище. Я вырвалась и подбежала к машине, чтобы забрать с собой Мышакова:

— Извините, я не знаю, как вас зовут… Пойдёмте в бомбоубежище! Налёт…

— Да, слышу я! Ты иди! А я тут посижу…

— Да что вы такое говорите! Идите за мной! Я вам приказываю!

— Там гражданские…

— Ну, конечно…

— Знаешь, как они на нас — военных смотрят?… Лучше бы били и ругали, а так смотрят… Молча… Женщины, дети… Иди! Не пойду я!.. — Я посмотрела в его глаза, а там такая тоска… Поняла, не пойдёт. А меня уже дёргала за хлястик шинели жена дворника…

Больше часа мы сидели в подвале, где от множества людей в спёртом воздухе дышалось тяжело, где-то плакал не переставая маленький ребёнок и это ещё больше давило. Наконец, железная дверь лязгнула, и сверху прокричали про отбой тревоги. Все как-то обречённо молча зашевелились и пошли на выход. Блокады ещё не было, но уже в воздухе висела накопившаяся усталость. Постоянные ежедневные бомбёжки. Нет, город не превратился в руины, всё-таки у него достаточно большая площадь и не так много самолётов участвуют в налётах, но психологическое давление на гражданских людей не измерить и не оценить… В ближайших окрестностях не упало ни одной бомбы, да и не слышали мы ничего, но вот с сиреной пронеслись где-то на Большом пожарники. Ничего хуже такой изнуряющей неопределённости с висящей над всеми угрозой и постоянным ожиданием!

В каком-то помещении похожем на автомобильный бокс на грубо сколоченных стеллажах лежали подписанные и разложенные вещи. Среди них с удивлением увидела свои летние сапожки. Рядом стоял наш большой чемодан, немного вмятый с угла, мы с ним всегда к бабушке ездили… Из вещей оказалось мало что, я забрала альбом с фотографиями, свои сапоги, чем вызвала явное неудовольствие со стороны жены дворника, но мне было на это плевать, вещи мамы, папы и Васьки не тронула, кроме маминых праздничных туфель лодочек, которые уже не раз носила. На удивление нашла ещё и своё выпускное жёлтое платье, правда без пояска и надо будет его ещё посмотреть, нет ли на нём дырок. Других моих вещей не было, а из Верочкиных нашла пару маечек, трусики и старое платье, которое ещё в прошлом году стало ей мало и брать его не стала. Сосед посоветовал найти документы, особенно на Верочку, но никаких документов не было вообще. На этом я покинула это помещение, предварительно расписавшись в паре больших бухгалтерских книг, где вписала найденные вещи и расписалась. Мимоходом выяснилось, что все документы у участкового, а он сидит в отделении, а оно там же за аптекой. В машине пришлось переложить вещмешки в багажник и мы поехали сначала в милицию, а потом в больницу… В милиции нашего участкового не оказалось, но документы Верочки быстро нашли и выдали мне сверившись, что у нас одна фамилия и отчество. Ещё раз возвращаться в наш двор в ближайшее время я не хотела, то есть совсем! Слишком ещё всё свежо и болит. Ведь с того момента, как меня проводили в Кронштадт прошло меньше трёх месяцев, а словно годы, так всё изменилось и одновременно всё такое же, как было всегда и от этого мерзко на душе. Порадовалась, что оказывается можно написать письмо прямо на почту, и они могут переслать по присланному адресу письма или отослать, обратно указав тот адрес, который ты выслала…

Проезд к больнице расчищен и мы без труда проехали прямо к главному корпусу, где, как я знала на втором этаже находится хирургическое отделение. Я как-то с папой ходила навещать сюда парня из его бригады, который попал сюда, не помню уж, чего там с ним было. Чего папа потащил меня тогда с собой, не знаю, но мне было жутко любопытно. Я поднялась по лестнице, вроде прямо с неё вход в операционную, но мне нужно на отделение, где моя Верочка. Самым страшным было то, что я совершенно не знала, что с ней, ведь на хирургию просто так не попадают, тут хирурги, они оперируют, попросту режут. Б-р-р-р! Мурашки по телу…

Сначала увидев меня с шинелью в руках и в уличной обуви, замотанная и усталая, молодая и шумная медсестра напустилась на меня, но, услышав, мою фамилию резко сменила отношение и повела меня к палате. Да! Отделение и больница очень сильно изменились. Если раньше везде сиял чистый кафель, болдьшой длинный гулкий коридор с огромными почти витражными окнами на южную сторону просто купался в солнечном свете, везде чистота и какая-то степенность. То сейчас почти весь коридор заставили кровати с ранеными и больными, потому, что среди больных уже увидела зелень гимнастёрок и бриджи галифе. Прямо в коридоре стояли несколько буржуек с выведенными прямо в окна с частью разбитыми стеклами, местами заделанными фанерой. Но меня подвели к высокой двери палаты, а внутри я только при втором оглядывании кроватей углядела на одной какой-то свёрнутый на одеяле комок, в котором только по цвету волос сначала заподозрила, а потом и узнала свою сестрёнку. Я подбежала к ней, подняла её, но на меня смотрели совершенно безжизненные самые красивые на свете такие родные мамины глаза, только в них страшно до озноба не было жизни, это был остановившийся стеклянный взгляд куклы. Я не выдержала, обхватила родное тельце, прижала к себе и тихо заплакала…

Не знаю, что я планировала, когда ехала сюда, интересно даже, как Смирнов себе представлял, что я приеду, посмотрю и поговорю с единственной из моих родственников, после гибели мамы и брата, и спокойно поеду на аэродром?! Сейчас я прижимала к себе родное и дорогое существо, мою родную сестру, кусочек, подаренный мне нашими родителями, и отпускать её из своих рук я не собиралась. И вину с себя за то, что пока ещё была такая возможность, не отправила их в безопасность, никто с меня теперь не снимет. Я должна была, я была просто обязана кричать, ругаться, лечь костьми, но отправить их в деревню! У меня было целых десять дней отпуска, и я их так бездарно потратила, формально подёргалась и не хотела конфликтовать, повела себя не как взрослая, какой по факту уже стала, а как маленькая девочка, которая уповает на ум и опыт взрослых и не перечит. И вот теперь я имею последствия той своей нерешительности и мягкой квёлости! За всё и всегда будет спрос! И с меня уже спросили и я прямо сейчас должна дать свой ответ! И я уже всё решила! А поэтому свою Верочку не отдам! И лети оно всё в тартарары!..

Я обнимала свою сестрёнку, меня сотрясали рыдания, я шептала ей какие-то глупости, гладила её по волосам и не могла заставить себя остановиться, когда она вдруг громко прошептала:

— Мета! Я знала, ты придёшь!..

— Да! Моя хорошая! Ты как себя чувствуешь? Верочка!

Я отстранилась и, держа её за плечи, заглядывала в распахнутые глаза, в которых появилась жизнь. Она как-то неловко пожала плечиками…