Я ответил:

— Туда, откуда пришел. В Сталинград.

Он удивился:

— В Сталинград? Сейчас? Глядя на ночь? Да вы туда и до утра не дойдете.

— Дойду как-нибудь или доеду, если попутная машина подвернется.

— Никуда вы не пойдете и не поедете.

— Почему не поеду?

— Да потому. Кто вас пустит?

— А кто меня удержит?

— Я удержу.

— Вот как!

— Да. А если не справлюсь, то парней своих кликну. И тогда мы скрутим вас по рукам и ногам и

доставим куда надо.

Так собирались тут со мной поступить. Скрутить меня готовились по рукам и ногам, чтобы доставить

куда надо, то есть в такое место, откуда возврата не бывает. Запомните это на всякий случай вы, финские люди,

и не торопитесь повторять мой пример. Стоит вам довериться русским, как они угонят вас на машине в свои

сухие южные степи, где горячая желтая пыль будет забивать вам уши, рот и ноздри, и только одна кружка

тепловатой воды перепадет на вашу долю в конце знойного дня, спасая вас от верной смерти. Но я был не из

тех, кто легко сдается в опасности. Возвратив Петру пустую кружку, я спросил его без всяких обиняков:

— Куда вы меня доставите?

Он ответил:

— К нам в дом. Переночуете у нас, а там посмотрим.

— Ах, вот, значит, к чему клонилось дело. Так, так. Ну ладно. В конце концов, кто их знает, этих русских.

От них всего надо ожидать. Не одним, так другим они все равно вас доймут. Но меня им врасплох не взять

ничем. И, сделав вид, будто не ожидал ничего плохого, я сказал Петру:

— Ну, к вам в дом я, пожалуй, и на своих ногах дойду.

— То-то!

Он грозно тряхнул головой, погрозив мне пальцем. И мы посмеялись немного. Потом ему понадобилось

отлучиться ненадолго, чтобы передвинуть на новое место свою машину. А я присел в сторонке на желтую,

хрустящую траву, наблюдая за его действиями. Вот шевельнулись по бокам экскаватора толстые трубообразные

рычаги, медленно выдвигая вперед обе его ступни. И когда ступни опустились на землю, начал подниматься

вверх сам экскаватор. Удивительно было видеть, как эта четырехэтажная громада повисает в воздухе вместе со

стрелкой размером в две огромные сосны и с ковшом, способным вместить в себя дом старого Ванхатакки, как

проплывает она неторопливо на несколько метров вперед, сохраняя вертикальность, а потом опять опускается

на землю, освобождая ступни для нового шага.

Повторив таким порядком свои шаги еще три раза, экскаватор снова принялся копать канал. Снова над

моей головой задвигалась туда и сюда сорокаметровая стрелка, таская за собой в обе стороны огромный ковш,

то полный земли, то пустой.

43

Пока Петр передвигал свой экскаватор, я побродил немного вокруг, оглядывая степь. Багровое солнце на

западе постепенно опускалось к земле, готовясь уйти на покой.

И трудно было уловить из-за пыльного марева, в какой момент оно коснулось горизонта. Но, едва

коснувшись, оно уже пропало из глаз, и на землю надвинулись вечерние сумерки, которые оказались очень

короткими, уступив место ночной темноте.

Внутри экскаватора и вокруг него зажглись огни. Зажглись они также в разных других местах степи,

разбегаясь туда-сюда редкой цепью или скапливаясь в гроздья. И тогда только из корпуса экскаватора вышел

Петр. Наш путь к его дому тоже освещался редкими лампочками, укрепленными на шестах. Шли мы по

тропинке, уже мне знакомой, и привела она к тому самому поселку, который я уже видел.

По дороге Петр успел мне рассказать, по сколько кубометров грунта за сутки вынимает его механизм,

работающий в две смены, и сколько это составляет в месяц. Месяцы он тоже складывал вместе, заранее

предсказывая, сколько кубометров земли он поднимет за год. Получались, кажется, миллионы. Он с гордостью

говорил о них. А я многозначительно кивал головой и с удивлением восклицал: “Ого!”. Но удивления

особенного я не испытывал. И если бы он говорил о миллиардах кубометров, я точно так же произносил бы

свое “ого” и головой кивал бы не более многозначительно.

Подсчитал он, кроме того, сколько секунд удается ему выиграть на каждом движении стрелки, начиная от

выемки грунта, переноса ковша в сторону от середины котлована и до нового погружения ковша в котлован.

Достигается это тем, что ковш опускается и поднимается на тросах во время движения стрелки и даже землю

выбрасывает на ходу. Здесь я тоже покивал немного и сказал: “Да, это ловко придумано”.

В то же время я не знал, чему надлежало выказать больше удивления: тому ли, что он собирался

передвинуть с места на место миллионы кубометров земли, или тому, что у него не пропадала даром ни одна

секунда. И если бы он сказал, что его ковш вынимает за один раз не семнадцать кубометров, а сто семнадцать и

тратит на это не сорок секунд, а всего одну секунду, то и тогда я с тем же умным видом сказал бы свое “ого” —

и только. Таким неподатливым сделался я на их пропаганду. Не удавалось нм ничем поразить мой ум, как они

ни старались.

И если бы их экскаватор оказался во много раз выше ростом и даже задевал своей стрелкой облака и

звезды, сбивая их время от времени на землю, я и тогда не выказал бы особого удивления. Мало ли, до чего они

способны дойти в своих попытках втереть очки заезжему гостю.

Вот приехал в их страну одинокий финн, и, стараясь его удивить, они поскорей соорудили этот

экскаватор, затратив на него все свои силы и средства, накопленные за десятки лет. Все опустело и оголилось в

их стране после того, как он был сделан. И чтобы заезжий-ти гость не догадался об этом, они пустили ему

степную пыль в глаза. Вот как обстояло дело с их экскаватором, если вникнуть в самую суть предмета, как это

умел делать многоумный, проницательный Юсси Мурто.

Поселок был освещен тем же манером — лампочками, подвешенными на шестах, между которыми

тянулся гибкий черный кабель. Помимо самого поселка, скопление огней виднелось также по его задворкам и

кое-где в отдалении от него. Там еще гудели моторы и перекликались людские голоса.

Подойдя к одному из домиков, мы поднялись на две ступеньки и очутились в маленькой кухне с одним

окном, с одной лампочкой и газовой плиткой в углу. Из кухни дальше вели две двери: одна прямо, а другая в

боковую комнату. Петр постучался в боковую дверь, и на стук выглянула Людмила. Она была такая же, какой я

видел ее в конце весны, — полная свежести, мягкости и нежности. Но загореть успела не меньше своего Петра.

И вдобавок срезала косы. Вместо них вокруг ее головы вились короткие густые кудряшки. Выглянув на кухню,

она спросила Петра:

— Ты что это стучаться вздумал, как посторонний?

Он отступил в сторону, кивая на меня. А я сделал шаг вперед и, применяя свой новый способ обращения,

сказал без всяких вежливых добавлений:

— Здравствуйте, Людочка!

И, может быть, подействовало именно то, что я отбросил вежливость, с которой мне у них так не везло.

Вместо осуждающего взгляда и упрека в грубости я встретил совсем другое. Она вскричала радостно: “О,

Алексей Матвеевич!”. И бросилась ко мне, протянув руки. Не знаю, что она хотела сделать своими нежными

руками, может быть, обнять меня. Почему бы нет? Но я не догадался об этом и протянул ей только одну руку.

Как это я не догадался! Эх! А она схватила мою руку в обе руки, как это незадолго до того сделал Петр, и,

сжимая ее, втянула меня в комнату. Там она спросила:

— Вы к нам прямо из Ленинграда?

Я подумал секунду, сам еще не уяснив толком, прямо я оттуда или не прямо. Но потом все же ответил:

— Да…

Она еще больше обрадовалась:

— Ой, как хорошо-то! Прямо из Ленинграда к нам в степь! Я даже чую запах Ленинграда. — И она

повела носом перед моим лицом. — Да, да, да. Не смейся, Петя. Тебе его не учуять. Тебе твой шагающий на