ноздрю наступил. Верно, Алексей Матвеевич? Ну, как он там здравствует?

— Кто?

— Да Ленинград же! Жив-здоров? Цветет, растет?

— А-а, Ленинград! Жив-здоров, конечно. А что ему сделается? Стоит, как стоял, а река Нева его

обмывает. После того, что он перенес, ему теперь, надо думать, все нипочем. Он вам привет просил передать.

— Кто?

— Да Ленинград же!

Она засмеялась и спросила:

— Каким образом?

— А очень просто: нагнулся к моему уху на вокзале и сказал: “Привет красавице Людмиле”.

— Вы шутите, Алексей Матвеич. Петя, не верь ему, он шутит. Не посылал мне Ленинград привета. Я едва

знакома с Ленинградом, хотя родилась и выросла в нем. Я до сих пор даже не знала, что такое Ленинград. Я

только здесь понемногу стала понимать, что он такое, наш милый, дорогой, бесценный, единственный в мире,

неповторимый Ленинград. А он меня и того меньше знает. Не посылал он мне привета, Петя. Шутит Алексей

Матвеич. Зло шутит. Он и с тобой может этак пошутить. Так что берегись его, Петенька. Нехороший он.

Коварный он. — Говоря это, она крутилась по комнате в своем коротком легком платье, то передвигая что-то на

столе и на подоконнике, то поправляя одежду на вешалке, то заглядывая в шкаф. Я заверил ее:

— Нет, с Петей я шутить не намерен. С ним у меня только серьезные разговоры могут быть. И от этих

разговоров ему скоро не поздоровится.

Она сказала:

— Вот видишь, Петенька, что тебе грозит. Не завидую я тебе. — И, придвинув ко мне какое-то подобие

табурета, добавила: — Вы хоть сидя эти разговоры ведите, Алексей Матвеич, чтобы мне не так страшно было.

И за недостаток мебели уж не взыщите с нас. Я знаю, вы строги в вопросах быта. Но это временные неудобства.

Я спросил:

— А когда будут удобства?

Она ответила:

— Не знаю. Но скоро. Очень скоро, я надеюсь.

Я сказал:

— Через сто лет, например?

Она возразила:

— Нет, зачем же. Значительно раньше. Это вопрос нескольких лет, я думаю.

— Нескольких лет? И, стало быть, через несколько лет в этой комнате появятся удобства, то есть один

настоящий стул?

— Нет, не стул, конечно. И не обязательно в этой комнате. Может быть, совсем-совсем в другом месте.

— А где будет ваше другое место?

— Не знаю. Где-нибудь на новом объекте, на новой стройке.

— На новой стройке? Значит, на новой стройке вам уже приготовили новый дворец с лифтом и

рестораном?

Они оба засмеялись, и Петр сказал:

— Не пришлось бы нам самим предварительно выстроить этот дворец.

— Самим выстроить? Но зато потом уже вы непременно в нем навсегда останетесь жить?

Петр улыбнулся, почесав у себя в затылке. А Людмила решительно тряхнула своими короткими русыми

кудрями, посветлевшими на южном солнце, и сказала:

— Нет, не останемся мы в нем жить.

— Почему?

— Да просто потому, что не захочется.

— Не захочется жить во дворце?

— Ага. Лучше в это время где-нибудь еще один новый дворец строить. А потом еще и еще.

На это я не нашелся что сказать и только развел руками. Они опять посмеялись немного и, уйдя в кухню,

пошептались там о чем-то. Выглянув оттуда, Петр сказал:

— Как вы, Алексей Матвеич, относительно освежиться? Давайте-ка я вас выведу на чистую воду для

предварительного с ней ознакомления, с водой то есть.

И он вывел меня на чистую воду позади дома, где теплый сухой ветер, несущий пыль, казался слабее.

Отлучившись на минутку, он принес ведро свежей колодезной воды и поставил его на опрокинутый ящик.

Людмила вынесла нам кружку, два чистых полотенца и розовое мыло в голубой мыльнице.

Для начала я вдоволь напился холодной вкусной воды, а потом скинул пиджак, стянул рубашку с

галстуком и подставил Петру ладони. Он поливал мне из кружки, а я смывал с головы и шеи пыль. Обтеревшись

полотенцем, я разулся, закатал штаны и таким же манером вымыл ноги, вытерев их, по настоянию Петра, тем

же полотенцем. А потом за кружку взялся я.

Когда мы вернулись в дом, на кухне вкусно пахло чем-то жареным. Людмила, хлопотавшая у газовой

плиты, отобрала у Петра оба полотенца и бросила их в таз поверх другого белья, приготовленного к стирке. А

он, пройдя в комнату, присел на минутку за стол, рассматривая разложенные на нем бумаги с чертежами. Стол

тоже был ненастоящий. Это была старая дверь, положенная на два пустых ящика из-под мыла. И сам Петр тоже

сидел на ящике. Перебрав бумаги, он сложил их в папку и убрал в шкаф, который тоже был наскоро сколочен из

неровных кусков фанеры, прикрепленных к стене.

Людмила достала из этого шкафчика узорную чистую скатерть и накрыла на стол. Когда мы придвинули

к нему с трех сторон свои неуклюжие сиденья, он выглядел вполне прилично. На нем, помимо большой тарелки

с ломтями белого и черного хлеба, стояла бутылка с красным вином, окруженная тремя крохотными рюмками.

И даже букет цветов пристроился на краю стола в литровой стеклянной банке. Это были незнакомые мне цветы,

хотя что-то в них напоминало полевые цветы севера. Людмила перехватила мой взгляд и, разливая по нашим

тарелкам горячий суп, пояснила:

— Это здешние, степные. В трех километрах отсюда есть небольшая сырая впадина. Там и трава

сохранилась в рост человека и цветы есть. — И, обратись к Петру, она добавила: — Между прочим, на гадюку

сегодня наткнулась — вот такая!

Он сказал:

— Ты смотри осторожнее — их тут много.

Она ответила:

— Да, я знаю. Я всегда внимательно смотрю под ноги, но тут просто задумалась. Там так чудесно! И ты

посмотрел бы, как я подпрыгнула — как кенгуру! Хорошо, что прут крепкий попался. Я со страху так ее

исхлестала, что она уже, знаешь, мертвая лежит, а я все хлещу и хлещу ее прутом.

Он сказал:

— Ишь ты, бедовая какая! Ты смотри у меня!

Она успокоила его:

— Ничего. Я теперь чуткая стала — ужас! Так и зыркаю на все четыре стороны. Жаль, торопиться

приходится. Туда — бегом, обратно — бегом. Но буду бегать и рвать, а то ведь твой долговязый скоро все

прорежет и завалит. На прошлой стоянке такой благодати не было.

Я спросил:

— Разве вы не все время на одном месте живете?

Она воскликнула:

— Что вы! Это уже третья стоянка наша за лето. Куда канал тянется — туда и мы.

— И дом с вами?

— А как же! И дом. И другие дома тоже.

— Значит, вы их разбираете, перевозите и снова ставите?

— Ну конечно же!

— И вам не надоело так часто менять местожительство?

— Что вы! Наоборот. Это даже интересно. Это вносит в жизнь столько разнообразия и новизны!

Представьте — вчера, например, вы видели в окно своего дома восход солнца, а сегодня в то же окно любуетесь

вечерним закатом. А окружение! Это же страшно занимательно — видеть каждый раз новое небо над головой,

новые горизонты, новый пейзаж вокруг, новые цветы. В городе вы лишены такой благодати. Там ваше окно

постоянно обращено в одну и ту же сторону. И хорошо, если это южная сторона с видом на тихую широкую

улицу или зеленый скверик. А если с видом на задний двор или на угол соседнего мрачного дома с облупленной

штукатуркой? И мириться с этим до конца жизни? Какая тоска!

Я сказал:

— Так, так. Похоже, что главное занятие нашей Людочки — сидеть дома и выглядывать в окно.

Она запротестовала:

— Ну уж нет! Хватает забот у вашей Людочки. А кто обеспечит работу радиоузла и включит все точки в

трансляционную сеть? А телефонную связь кто наладит между узловыми пунктами? Не обходится без нее и

осветительная сеть, если хотите знать. И потом, кто об этом добром молодце позаботится, как по-вашему? Кто

накормит его, кто белье ему постирает? Не перечесть всех моих главных занятий.

Петр поднял рюмку с красным вином и сказал:

— За успех вашего главного занятия, Алексей Матвеич!