Я поинтересовался:

— Какое же у меня главное занятие?

И он охотно подсказал:

— А то самое: разоблачать наши военные приготовления. Разве не так?

— Именно так. Ты очень верно угадал, Петя.

— Еще бы! О, я известный гад. Меня даже родитель мой не сумел ввести в заблуждение, уверяя в

письме, что вы, мол, отправились знакомиться с жизнью нашей страны. Наивный простак! Знакомиться с

жизнью! Уж мы-то с вами знаем, какого рода знакомство вас интересует, не правда ли? Итак, за успех!

Мы глотнули понемногу из наших рюмок и принялись за суп с рисом. По вкусу супа я догадался, что

Людмила не сама его сварила, а принесла из столовой. Не зная о моем появлении в этих краях, она принесла

только две порции. А делить пришлось на троих. Получилось две с половиной тарелки. И, конечно, неполную

тарелку супа она взяла себе. Вторым блюдом она тоже себя обделила. Из четырех котлет себе взяла одну, а нам

дала по полторы. И только гречневую кашу с подливкой разделила поровну.

У меня в голове к тому времени зародился один вопрос, но я помедлил немного, чтобы обдумать его

поосновательней. За это время мы успели выпить по второй рюмке красного вина, прикончить котлеты с

гречневой кашей и приняться за чай. И только тогда я сказал:

— Выходит, что вы тут не совсем отрезаны от мира. К вам приходят письма, из которых вы узнаете, что

делается у вас дома.

Петр подтвердил:

— Да. Дом родительский для нас, может быть, и пройденный этап. Но сами-то родители остаются

родителями до конца дней. Как же о них не тревожиться и не пытаться быть в курсе их здоровья и

благополучия?

Я подсказал:

— А заодно и благополучия всех других близких и знакомых?

Он согласился:

— Естественно. А их у нас немало. Во все концы страны разъехались после института.

Но меня не интересовали те, что разъехались во все концы страны после института, и я опять подсказал

ему:

— И родственники всякие, наверно, пишут.

— Родственники? — Он подумал немного, словно припоминая, есть ли у него родственники, и,

припомнив, сказал: — Да. А как же! Вот и с тетей уже два раза письмами обменялся.

Наконец-то он догадался сказать о самом главном. Так ловко я подвел его к этой мысли. Но я не заплясал

и не закричал от радости, а переспросил его с полным спокойствием:

— Тетя? Это не та ли, у которой мы побывали в деревне прошлой осенью?

И он ответил:

— Она самая. Тетя Надя. Другой у меня нету.

И опять я сказал без видимого интереса:

— Да, да, помню. Ну и как она там?

И он ответил:

— Да ничего, спасибо. Все по-прежнему. Трудится, ездит. В санаторий собиралась.

— В санаторий? В какой санаторий?

— Не знаю. Ей два предложили на выбор: один в Хосте, другой в Гурзуфе.

— В Хосте? Это где?

— На Кавказе. Чуть южнее Сочи. Там у Ленсовета есть свой санаторий “Крутая горка”.

— А Гурзуф?

— Это в Крыму, возле Ялты. Там, говорят, есть маленький красивый санаторий “Черноморец”. Туда ей

тоже предложили.

— Куда же она думает ехать?

— Не думает, а уже уехала, наверно. Ведь писала она мне об этом недели две тому назад. А путевки

вступали в действие через неделю.

— Значит, сейчас она уже в санатории?

— Вероятно.

— В котором?

— Думаю, что в Хосте. Там ей еще не приходилось бывать. Вот напишет оттуда — и буду знать.

— Ну и плохой же племянник оказался у тети Нади. А что бы ему взять и съездить к ней, не дожидаясь ее

письма? Как бы она обрадовалась! Или отсюда туда трудно попасть?

Вот какой хитроумный вопрос я ему ввернул. И, не разгадав моей хитрости, он дал мне нужный ответ:

— Почему трудно? Туда от нас прямой поезд есть каждое утро.

— О, тогда тем более нельзя простить такое невнимание.

— Виноват, Алексей Матвеич! Кругом виноват!

— То-то. А виноватых бьют, как у вас говорится, или вдобавок шилом в мешке протыкают.

Он засмеялся и подсказал:

— На чистую воду выводят, Алексей Матвеич.

— Ах, так? А потом в ней топят? Или сперва под ногти что-то вгоняют?

— К ногтю. Есть такое выражение. Оно знакомо тем, кто окопной жизни хватил.

— А-а, понимаю. Так, так. Вот я раскопаю тут все ваши военные приготовления и потом всех вас за это

— к ногтю.

— Приветствуем, Алексей Матвеич! Приветствуем!

— Знаем, как вы приветствуете. За вами глаз и глаз нужен все время.

44

Так мы поговорили немного за столом, а потом стали укладываться спать. Мне они постелили на полу у

задней стены, положив на разостланные газеты снятый с кровати матрац, а кровать отодвинули поближе к

двери. Кровать у них была старая, железная, узкая, накрытая досками и чем-то мягким, заменившим снятый для

меня матрац. Непонятно, как они укладывались в ней вдвоем. Однако они без труда в нее улеглись,

заслонившись от меня тем устройством из ящиков, которое служило столом. Улеглись и затихли.

Я тоже лежал тихо, но заснуть не мог. Чернобровая русская женщина опять стояла у меня перед глазами

— моя женщина! Где-то в их южных краях она успела появиться. Пока меня несло сюда по их земле и воде, она

успела меня обогнать. И вот она уже на Кавказе, среди высоких гор и красивых растений, под горячим южным

солнцем. Она прогуливается там по берегу синего моря и купается в его теплых волнах. И когда она,

освеженная, выходит на берег, загорелая кожа ее блестит и золотится под лучами солнца. При этом ее темно-

карие глаза в раздумье устремляются вдаль, словно выискивая кого-то. Кого они там выискивают? Чего ей

недостает? Меня они там выискивают, ибо недостает ей меня.

Но я не так уж далеко от нее. И совсем недалеко от меня проходит железная дорога. А по этой железной

дороге каждое утро к ней идет поезд. Мне остается только сесть на этот поезд и ехать прямо к ней. Вот как

удивительно складываются иногда дела. Всю Россию я пересек из конца в конец, чтобы поспеть к поезду,

который шел прямо к ней. Но действительно ли я поспел к этому поезду? Во сколько он уходил отсюда? Эх,

забыл я об этом спросить Петра. О самом главном забыл. А он уже заснул, наверно.

Я прислушался. Да, они, конечно, спали оба, намаявшись за день. Тихо было в комнате. Только за стеной

у соседей слышался еще некоторое время неясный говор, но и он скоро затих. А я не спал. Утренний поезд не

выходил у меня из головы. Поезд, идущий прямо к моей женщине. Откуда тут было взяться сну? Я мог только

тихо лежать в ожидании рассвета и слушать, как проносится мимо дома ветер, напирая всей силой на его стены,

скользя по ребрам шифера и глухо завывая в трубе.

И тут я уловил шепот в углу, где устроились Петр с Людмилой. Оказывается, у них была причина не

спать. Они выжидали, когда я засну, чтобы поговорить о том, что считали важнее сна. Но я не спал, и хотя не все

слова доходили до моего уха, однако я поневоле слушал их разговор. Петр говорил о каких-то тысячах

кубометров, которые он якобы выгреб за этот день. К этому он добавил, что с его механизмом едва не стряслась

авария. Хорошо, что он сам в это время оказался рядом и по звуку мотора определил, какая угроза над ним

нависла. Людмила сказала: “О, это уже подвиг! Придется поцеловать героя”. И она проделала это так тихо, что я

не услышал звука поцелуя.

Потом она принялась рассказывать о своих делах, которые тоже стоили похвалы. Все линии у нее

работали безотказно. Сверх того, она установила в соседнем поселке семь новых точек. И еще она провела

беседы с женщинами о текущей политике. Видимо, им понравилось, потому что приглашали бывать почаще. На

это Петр сказал: “Ну, что ж. Придется поцеловать”. И он проделал это так звонко, что она ахнула, и оба они

притихли, прислушиваясь. Мне ничего не оставалось, как прикинуться заснувшим и стараться дышать глубоко